Он делил вслух — негромко, для себя. Скрывать ему было нечего, и от этого выходило только труднее. Рядом стояла коробка с откинутой крышкой, а в ней — то, чем академия благодарила фонд этой осенью: связка сушёной рыбы от конюха, сухари в тряпице, вязка лука, ещё что-то, завёрнутое с уважением. Благодарности принимались ежедневно — так было написано на доске с первого дня. За осень их набралось на несколько долей. Доли Тевр и раскладывал по рогоже кучками: тем, кто этой осенью носил, чинил и стоял за других, — по совести, кто сколько наработал. И каждую кучку, положив, трогал пальцем: на месте ли.
А у коробки, в тени под доской, сидел Кот и ел рыбу.
Он сидел мордой к Тевру, в трёх шагах от его сапог, посреди двора, в сумерках, ещё не ставших темнотой. И ел без спешки — своё, по праву, не озираясь. Рыбу он брал из крайней кучки. Тевр смотрел прямо на него — сквозь него — и делил.
Айра остановилась в десяти шагах, потому что такое стоило досмотреть: Тевр делил, Кот ел, и оба были при деле.
Беглый огонёк обогнал её, повисел над доской и пристроился над самой рогожей: засветил Тевру кучки. С работы удрал — и тут же нашёл себе другую, полегче. Айра таких знала по городу, только те были с руками.
— Прибился, — отметил Тевр, подняв глаза на свет, и не удивился: огоньки нынче прибивались ко всем, это знала вся академия. — Ну свети, раз пришёл. Мне как раз темно.
— Конюху — сухари, — произнёс он дальше, перекладывая. — Рыбу он сам принёс. Свою рыбу получать обидно.
Это он не ей — это он кучкам: с людьми и с кучками Тевр говорил с одинаковой честностью. Айра подошла ближе.
— Не сходится.
— Что не сходится?
— Вот эта. — Он тронул пальцем крайнюю кучку, самую тощую. Кот отклонил морду — не мешать. — Делю по совести: кто носил, кто чинил, кто за других в очереди стоял, — всем по справедливости, до сухаря. Торпу вон — ничего не носил, зато мимо ходил и ни разу не взял, это тоже работа. А эта убывает. Каждый вечер. Утром кладу — к вечеру меньше.
Кот дожевал и потянулся за второй рыбиной. Тевр этого не видел, и Айра, чтобы не видеть тоже, посмотрела на доску.
— Я думал на Торпа, — продолжал Тевр, понизив голос, как говорят о подозрениях, которых стыдятся. — Он тут ходит. Но Торп бы похвастался. Он брать молча не умеет.
— Не умеет.
— На кастеляншу думал. У неё ключи от всего. Но ей незачем: у неё своё сушёное, и получше нашего. — Он помолчал. — Потом на себя.
— На себя?
— Вчера считал на голодный желудок. — Тевр признался в этом тихо, как в дурном поступке. — Мог и съесть, пока считал. Но я бы помнил. Я всё помню, что ем.
Кот доел вторую и умылся — обстоятельно, лапой, за ухом, не спуская с Тевра глаз. Так умываются за чужим столом, когда хозяин смотрит и не возражает.
— И что ты с ней сделал?
— Отложил отдельно. — Тевр показал: в стороне от прочих лежала кучка без хозяина — сухарь, рыбина, луковица. — Не выбрасывать же. Кто-то ест — значит, кому-то положено.
— Так и оставь.
— Кому?
— Тому, кто ест.
— Я не знаю кому.
— Вот ему и оставь. Неизвестному — в первую очередь.
Тевр подумал — всем лицом, как думал всегда, — и кивнул: по совести выходило так.
— Тогда я ему добавлю, — решил он. — А то он у меня на остатках. Раз положено — пусть будет по-людски.
Он потянулся к коробке за рыбиной. Огонёк как раз соскользнул с рогожи пониже — посветить и туда, раз уж там что-то делалось. И в его свете на крышке, в мучной пыли от сухарей, проступил след: пять подушечек, чётко, цветком.
Тевр изучал его долго.
— Это не я, — выговорил он наконец.
— И мышь, — согласилась Айра.
— Большой. — Тевр поднял глаза на огонёк. Тот висел над крышкой, яркий и усердный, и светил на след, как светят на улику: старательно и не понимая, что нашёл. — Так это, может, он и есть. Неизвестный. Прибился — и ест.
— Огоньки не едят.
— А ты знаешь, чем они питаются? Светит же чем-то.
— А лапы?
— Так, может, и лапы есть. Кто их разглядывал. — На том Тевр и успокоился: неизвестный нашёлся, и был он вот он — висит и светит. — Ладно. Нашёлся — и хорошо. Что ж я его ещё и по следу спрашивать.
Жуй. Тебе отложили. Правда, не тебе.
Кот не жевал. Кот сидел и смотрел на Тевра одобрительно — как на человека, который наконец всё понял правильно. Потом встал и прошёл между Тевром и коробкой — Тевр в этот миг подвигал её поближе к столбу, чтоб не мокла. И ушёл за угол столовой, как уходил всегда: в ту сторону, где его никто не ждал. Рыбы в крайней кучке убыло на две штуки, и на всём свете об этом знали двое, и один из них был Кот.
Кот кормится при фонде. Вот теперь академия посчитана вся.
Над крыльцом столовой ждал фонарь — её фонарь, первый из уличных. Айра достала свечу, зажгла от лучины, принесённой с кухни, и подняла стекло.
— Гори, — велела она фонарю. — Тут, видишь, кормят.
Фонарь загорелся. С ней тут не спорили.
— Пойду ещё сухарей подложу. — Тевр думал о своём и, как всегда, вслух. — Раз он каждый вечер — значит, надёжный. Надёжным — вперёд.
Огонёк остался при рогоже — висеть над своей кучкой, раз уж она теперь была его. С работы сбежал, к кормушке пристроился, и всё за один вечер. Такой прыти Айра и у людей, поди, не видала.
В мастерской пахло стружкой, горячим железом и тёплым воском. Воск грела Тай — на горне, в жестянке, помешивая щепкой. Вид у неё был как у человека, которому доверили важное и который не подведёт. А короб стоял посреди комнаты на ступенях рамы, как стояла когда-то дверь: дощатый, по мерке болванки, ещё без ручек. Болванка из своего угла на него не смотрела. Ручки вязал Серак. Верен с грифелем размечал, где им быть, и пояснял, хотя его не спрашивали:
— Пара справа, пара слева. Если считать от того конца, который вперёд. А который вперёд — это ещё решить.
— Который пойдёт первым, тот и вперёд. — Серак головы не поднял.
— Это верно, — признал Верен и черкнул грифелем.
Айра села на верстак. С верстака ей было видно всё, и все это знали. С тех пор как она в первый раз села сюда, мастерская работала немного иначе — аккуратнее: она ведь потом спросит. Масляная лампа над верстаком горела спокойным рабочим огнём, горн дышал теплом в левый бок, от каменной стены тянуло холодом в правый. Между этими двумя погодами было самое удобное место в академии, чтобы сидеть и ничего не делать руками.
Тай, покончив с воском, подошла к коробу, взялась за стенку и подняла его — одной рукой. Пустой дощатый короб поднялся легко, как корзина.
— Лёгкий, — сказала она с подозрением.
— Пустой, — объяснил Серак. — Поставь. Стенки не для того.
Тай поставила его точно на то место, откуда взяла, и отошла к горну. Что хотела — проверила и осталась при своём.
— Короб под то, чего не знаю. — Серак затянул узел и проверил его ногтем. — Не первый в моей жизни. — Он подумал, как думают над допуском. — Первый, у которого две пары ручек и ни одной моей.
Он и тут собирался принимать, не нести: место у проёма определилось за ним первым, и он его не менял.
— Две пары, — одобрила Тай, заглянув в короб. — Одна моя. Вторую подберём по размеру.
Серак отошёл к горну за воском. Айра посмотрела в короб — просто так, за вечер привыкла на него поглядывать. И увидела, что короб полон.
В нём лежал Кот. Лежал он как в вещи, сделанной по тебе: бок к стенке, бок к стенке, хвост по шву, голова на лапах, — и спал. Дощатый короб под две пары рук, по мерке того, чего никто не видел, был занят весь, до последнего угла. И занят основательно.
Вот оно и нашлось, незнамо что. Спит. Серак, ты его не знаешь — и слава богу.
Серак вернулся с воском, и короб был пуст. Он провёл ладонью по дну — привычно, как проверяют притирку, — и задержал руку.
— Греется дерево. От горна.
— От горна, — подтвердила Тай, не оборачиваясь: у неё на горне грелось всё, что хотело греться, и она за это отвечала.
