Столы были сдвинуты к стенам, стулья расставлены полукругом, а в центре сидел Кенни и энергично краснел. Румянец уже достиг его шеи и окрасил уши, но еще только коснулся лба.
— И тут я представил, — застенчиво говорил он, — как внутри меня что-то растет…
— Гнев, — подсказала Джулия. Спицы так и мелькали в ее руках, а небесно-голубое вязанье напоминало облако, прилегшее на колени. — Камила использовала тебя как шофера, а потом даже не поблагодарила.
— Да нет же, — еще больше смутился Кенни. — Я представил себе, каково это — когда в твоем животе зарождается новая жизнь. Такая беззащитная, такая крохотная… И подумал еще о том, что если бы я был беременным, то мне бы повезло, если бы добрый сосед отвез меня на УЗИ.
— Уточню на всякий случай, — вклинилась Тэсса, прислоняясь плечом к стене, — насчет беременности — это ты ведь теоретически?
— Ну конечно, — воскликнул он.
— И все же, — проговорила Джулия, — как быть с тем, что тебя просто использовали? Разве это те самые экологичные и здоровые коммуникации, к которым мы стремимся?
— А? — окончательно окрасился в розовый Кенни.
— Она намекает, — перевела Фанни, — что ты слишком уж мягкотелый. Надо было обругать Камилу, как следует, а может еще и стукнуть.
— Да-а-а? — оторопел Кенни.
— Что мы говорим пассивной агрессии, которую демонстрирует сейчас Фанни? — пропела Джулия.
— И часто ты, Кевин, думаешь о том, чтобы кого-то родить? — спросил Эллиот. — Это поди что-то по Фрейду, да?
— Мы говорим пассивной агрессии: уходи, — упрямо продолжила Джулия.
— Да здравствует активная агрессия, — согласилась Тэсса негромко.
— Это же метафора, — объяснила Фанни Эллиоту. — На радость созидания как величайшую награду для каждого из нас. Например, мои пьесы — они же как дети. Аллегорически.
— Твои пьесы, — проворчала Мэри Лу себе под нос, — они же как маленькие уродцы, которых хочется выбросить в море.
— Холли уверен, что не каждому дано понять искусство, — живо возразила Фанни. — Некоторые рождаются невосприимчивыми к прекрасному.
— Давайте вернемся к корректной форме конфликтов на примере Кевина и Камилы, — повысила голос Джулия.
— Да нет у нас никакого конфликта, — ужаснувшись, закричал он и начал немного просвечивать.
— Это потому, что ты прогнулся вместо того, чтобы отстаивать свои границы, — объяснила Джулия.
— Да что с тобой не так? — рассердилась Фанни. — Зачем ты раздуваешь эту искру? Кенни — хороший парень, который не конфликтует с соседями.
— Хочешь об этом поговорить? Ты чувствуешь, что он лучше, добрее тебя? — тут же спросила ее Джулия.
В зале послышались смешки. Если Кенни и Фанни поставить на весы доброты, то они застынут в состоянии идеального равновесия.
— Не бывает корректной формы конфликта, — заметила Тэсса, — иначе это и не конфликт вовсе. Полагаю, что ты никогда не доказывала свою правоту в честной и приятной драке? Ну знаешь, выбитые зубы, разбитый нос, кровь на руках? Вот что такое конфликт, остальное — жалкие компромиссы.
— Что ты вообще здесь делаешь? — запоздало возмутилась Джулия, которая терпеть не могла, когда их мэр и шериф заглядывала на ее кружок.
— Пришла сказать, что завтра у нас похороны, — ответила Тэсса.
В кофейне воцарилась взволнованная тишина. Нью-ньюлинцы переводили взгляд с одного лица на другое, убеждаясь, что они-то уж точно живы.
— Так я и знала, — тоненько всхлипнула Мэри Лу, — что однажды этим все закончится. Он хоть не очень мучился напоследок?
— Раз — и все, — заверила ее Тэсса.
— Такой талантливый, — вздохнул Кенни и почти исчез из видимости, — миру будет не хватать его.
— Правда? — удивилась Тэсса.
— И красивый, — подхватила Фанни. — В жизни не видела никого более красивого. Эти капризные губы, светлые волосы, тонкие руки…
— Стоп, — приказала Тэсса. — А кого хороним-то, милые мои?
— Ну так как же, — растерялась Мэри Лу, — ты сама сказала, что Фрэнк пришиб Холли. Господи, какая потеря!
— Вы с ума сошли, — обиделась Тэсса. — За кого вы Фрэнка вообще принимаете? Да он даже мухи не обидит.
— Это правда, — спохватился Кенни. — Неужели Холли пришиб Фрэнка? Вот до чего ревность художников доводит!
— Отставить, — рявкнула Тэсса, выведенная себя неожиданными соседскими фантазиями. — Моя семья тут вообще не при чем. Билли Милн умер.
Тут все синхронно посмотрели на Эллиота.
— Тьфу на вас, — завопил тот. — Я вообще целый день злил собой отшельника Эрла! У меня алиби.
— Что с вами не так, люди? — спросила Джулия. — Почему вы первым делом думаете об убийстве? Может, Билли болел тайно?
— Да нет, — сказала Тэсса. — Его убили. Бутылкой виски по голове хрясь.
— Алиби, — на всякий случай повторил Эллиот и натянул капюшон свитшота на голову.
— Значит, Дебора, — с умудренным видом заключила Мэри Лу. — Ищи, кому выгодно.
— Не Дебора, — повысила голос Тэсса. — Несчастный случай на трассе. Все, расходимся гладить черные наряды и писать прощальные речи. О точном времени похорон я сообщу после того, как заберу Билли из морга.
— А если не Дебора, — всполошилась Фанни, — так ее надо бежать утешать.
— Она пошла ночевать к Камиле.
— Понятно, — тут же успокоилась Фанни, — значит, сейчас ей нужны не обнимашки, а ледяное равнодушие. Бывает.
— Как вы думаете, — задумалась Мэри Лу, — уместны ли взбитые сливки в похоронном меню?
Глава 31
Ночь была теплой, а спальный мешок — мягким. Закинув руки за голову, Эллиот таращился на верхушки деревьев, покачивающихся высоко над его головой, и думал о Деборе Милн.
Еще недавно она была посторонней, грузной, совершенно неинтересной ему женщиной, а потом попала под его чары и невероятным образом преобразилась сама. Никогда прежде Эллиот не сталкивался с подобным эффектом: люди, которых коснулось его пение, очаровывались, да, но не становились более очаровательными. Это получилось только у Деборы.
Теперь она смотрела на него внимательно и подолгу, и темные густые ресницы бросали тени на светлую кожу, и в пик полнолуния ее пушистая шерсть с ушей перетекала на щеки, и была в ее мягкой замкнутости трогательная нежность, разбивающая Эллиоту сердце.
Когда-то, будучи еще тринадцатилетним тощим мальчишкой, Эллиот поклялся себе никогда, ни за что не петь другим людям. На расстоянии шестнадцати этажей вниз лежала на асфальте красивая девочка, не пережившая своей первой любви. И было так холодно, невероятно холодно, и жизнь выглядела бесконечной и страшной, и шагнуть с крыши казалось куда проще, чем жить эту жизнь.
Но Эллиот выбрал лестницу, ступенька за ступенькой, шаг за шагом, и все твердил и твердил, как одержимый: никогда, никому.
С тех пор прошло пятнадцать лет, и чертов Нью-Ньюлин с его неиссякающими чудесами разрушил нерушимую клятву «никогда, никому», поманив фальшивой, но такой притягательной любовью.
Если бы Эллиот знал, как разрушить чары, он бы наверняка освободил Дебору от них. Скорее всего. Именно так ведь и должен был поступить хороший человек?
— Эй, — крикнул отшельник Эрл с крыльца. — Ты там как, не мерзнешь?
Он целый день злился и боялся, что к нему случайно прикоснутся, раздражался из-за чрезмерной общительности своего неприглашенного гостя, но пришла ночь, и одиночество вышло собирать свою жатву, и захотелось на всякий случай проверить, что ты не последний человек на планете.
— Все отлично, — ответил Эллиот. — Может, по пиву?
Эрл скрылся в доме и вскоре вернулся с двумя банками.
— Лови, — крикнул он, швырнув одну из них на лужайку.
Эллиот перекатился вправо, дотянулся до банки и сел, чтобы было удобнее пить. Эрл опустился на крыльцо.
— Значит, — проговорил он печально, — Дебора сегодня ночует с Камилой? Повезло ей.
Наверное, «везение» — это не то слово, которое следовало бы применять к женщине, едва успевшей овдоветь, но Эллиот понял, о чем шла речь.
