– Идем, – оборвал он сам себя и взял Феллу под локоть. – Инструмент не забыла?
– Смотри, чтобы мне потом не пришлось тебя искать, – предупредила она брата, оглядываясь уже с порога.
– Найдешь Валбура – найдешь и меня, – многозначительно ответил Том и помахал ей рукой.
Хоуэн бывал у Ротрама лишь однажды, когда тот приглашал его и ещё нескольких доверенных кузнецов обсуждать возможности дополнительных заказов оружия для нужд замка. Хоуэну та встреча была памятна тем, что до неё он, по рассказам общих знакомых, представлял себе Ротрама человеком крайне независимым, если не сказать своенравным, далеким от Ракли настолько, насколько может быть далёк человек, промышляющий тем же, что составляет основу тамошней власти. Но Ракли к тому времени уже не стало, вместо него теперь в замке распоряжались его бывшие военачальники, и им оружие надобилось в ещё больших количествах. Можно подумать, в Вайла’туне ни с того ни с сего прибавилось виггеров, способных с ним обращаться! Но кузнецы знали Ротрама хорошо, слов на ветер он отродясь не бросал, так что не верить ему, когда он называл точные количества шлемов, кольчуг, мечей, наконечников для стрел и арбалетных дротиков, причин не было. Тем более что и платил он всегда исправно и в срок.
В тот раз они тоже сидели в одном из покоев этого высокого терема, бревенчатые стены которого тогда ещё пахли свежесрубленной древесиной, горячей глиной очага и душистыми грибами вперемежку с развешенными для просушки травами. Ротрам ведь не сразу богачом заделался. Говорят, он был родом чуть ли не из фолдитов, но сумел найти своё место в жизни и вот теперь пожинал плоды удачных решений. Из разговора за закрытыми дверьми стало понятно, что Ротрам не просто вхож в замок и даже в Меген’тор – его центральную башню, а имеет там прочные связи и высоких покровителей, которые дают ему возможности и хорошие деньги на оружии зарабатывать, и терема посреди Вайла’туна возводить. Раньше он если и принимал участие в заседаниях их сомода, то далеко не во всех, и сидел скромно, поодаль от остальных, говорил мало, в основном слушал и, как правило, всегда соглашался. Однако, начиная с той достопамятной первой встречи под собственной крышей, Ротрам повел себя смело, по-хозяйски, так что вот уже второй или третий раз сомод собирался у него в новом доме. Хоуэн прошлые разы пропустил – то Хида, сына погибшего оплакивал, то болел, чего с ним прежде никогда почти не случалось. Так что, можно сказать, сегодня он явился сюда впервые. В качестве бывшего старейшины, или аола, как их называли в тунах.
Потому что теперь его место занял не кто иной как Торни, которому он заповедовал свою кузню.
Старейшиной Торни можно было назвать с большим натягом. В кузнечном деле он весьма поднаторел, этого у него было не отнять, однако аолами мастера становились не потому, что умели что-то делать лучше других, а потому что достигли определенного преклонного возраста и были ценны не только своими руками, но и наставлениями, опытом, за который и пользовались всеобщим уважением среди знающих людей. Торни же был ещё довольно молод и желание делиться опытом с другими из него исходило не слишком, однако он в какой-то момент тесно сошелся с Ротрамом, и тот недавно предложил выбрать старейшиной именно его. Вместо Хоуэна. Который как раз сказался больным, чтобы не показать вида, будто расстроен. Собственно, он и не обижался. В свое время старейшиной его сделали, не спросясь согласия, так что Хоуэн честно нёс это бремя без особого желания.
Всего в сомоде было трое старейшин. По количеству тех ремесел, из применения которых в итоге слагались кастрюли, силфуры да острые мечи. Один представлял кузнецов. Второй – плавильщиков или литейщиков, как их ещё называли. Третий – рудокопов. Когда-то давно обходились двумя, поскольку кузнецы сами могли прекрасно справляться с той рудой, которую им доставляли из сперва соседних, а потом и далеких рудников. Но с появлением денег, которых не приходилось обрабатывать молотком, а достаточно было вынуть слиток серебристого металла из маленькой формочки, плавильщики стали приобретать определенный вес и постепенно заняли свое достойное место среди остальных мастеров. Считалось, что они тем самым заодно облегчили труд кузнецов. Чего, разумеется, никто из кузнецов не почувствовал, но и возражать по простоте душевной не стал.
– Не туда, – прервал его размышления Биртон, заметив, что старик с девушкой направляются вглубь покоев, и указал на красивую лестницу сбоку. – Они сидят на третьем ярусе.
Третьего яруса не было ни у кого. Во всяком случае, ни у кого из знакомых Хоуэна. За всю свою жизнь он лишь однажды поднимался на второй ярус обычного жилого дома, чтобы оглядеть оттуда крыши соседних изб и поинтересоваться у хозяина, как он не боится на такой высоте ночевать. Да и холодно там, особенно зимой. Очаг же с земли туда не поднимешь. А тут ещё и третий ярус…
Превозмогая робость и послушно следуя за стройными ногами девушки, которая даже не подумала пугаться, Хоуэн осторожно преодолел два пролета лестницы и вошел в некое подобие сеней, откуда слышались приглушенные голоса в комнате, отделенной тяжелым, похоже, синим занавесом. Там явно спорили. Нагнавший их снизу Биртон вежливо предложил Фелле пройти в покои напротив и подождать какое-то время там. Старика же он подтолкнул вперед и откинул перед ним полог.
В полутемной комнате за круглым столом сидело семеро. Все разом замолчали и повернули головы к новоприбывшим.
– Мы попали в небольшую переделку, – ничуть не смутившись, пояснил Биртон. – Поэтому вита Хоуэн был вынужден опоздать.
Он наклонился к уху Ротрама и шепнул, что Фелла тоже здесь. Ротрам дружески похлопал его по руке и отослал взглядом. На заседания сомода посторонние не допускались.
Хоуэн, не дожидаясь приглашения, обошел стол и сел на единственное свободное место. Обвел приветливым взглядом собравшихся. Все по очереди ему кивнули. Тоже приветливо. Это были люди, которых он знал уже много зим и на которых всегда мог положиться. Прочие давно занимались каждый своим делом, стараясь не обращать внимания на стареющий сомод. Торни был тут самым младшим.
– Извини, что начали без тебя, – сказал он, и Хоуэн смекнул, что сегодня он руководит собранием. – Надеюсь, ничего серьезного не произошло?
– Нет, – почесал бороду старик. – Сперва я запамятовал, что мы решили встретиться здесь, и почти дошел до тебя, ну а потом по пути сюда меня чуть не зарезали какие-то лихие ребята. Квалу успела даже зубами лязгнуть. Если бы не твои крепкие парни, Ротрам, думаю, мы бы с вами уже не свиделись.
Все озадаченно переглянулись.
– Ты что, Хоуэн, серьезно? – переспросил аол рудокопов Густ и закашлялся.
– А я нисколько не удивлен, – стукнул ладонью по столу Уверт, его помощник. – Скоро внутри Стреляных Стен будет так же опасно жить, как на опушке Пограничья. Разве мы не об этом сейчас толкуем, когда говорим, что должны принимать меры против самозваных кузнецов, которые отнимают у нас кусок хлеба? Хоуэн правильно сказал: «лихие ребята»…
– Ну, я бы не стал называть их «самозваными», – возразил Торни, бросив взгляд на Ротрама. – Они ведь, как мы знаем, владеют ремеслом и делают такие вещи, которые продаются на рынке.
– То-то и оно, – возмущенно затряс бородой Уверт.
– А если бы они были самозваными и делали свое дело плохо, – продолжал Торни, – их товар никто бы не стал покупать. Так что кузнецы-то они кузнецы, вот только трудятся себе в кошель, а не на общее наше благо.
Хоуэн сразу понял, о чем тут речь. Раньше, когда всё в Вайла’туне было ясно и просто, когда враг был один – шеважа, военачальник один – Ракли, а до него – Гер Однорукий, а до него – Балдер Отважный, когда мерги и остальные виггеры следили за общим порядком, а не прислуживали замку, когда фра’ниманы, то есть «отнимающие», ещё назывались ана’хабанами, то есть «собирающими», поскольку не лишали людей последнего, а взимали положенную плату за то, чем человек пользовался, получив от замка, скажем, лошадью, причем собранные деньги шли не невесть на что, как нынче, а на прокорм этих самых виггеров, так вот, раньше у вабонов была совесть, и ни один кузнец даже не думал о том, чтобы действовать в обход сомода. Был порядок. И всем от этого было хорошо. Теперь же порядки устанавливает кто угодно, каждый начинает делать, что хочет, совесть запрятана на дно самого глубокого сундука – и Уверт, к сожалению, прав: всё взаимосвязано.
