Я застыл. В голове пронеслось одно имя — Дубинин.
* * *
До рассвета оставалось не больше двух часов, когда я снова оказался у штаба — полуодетый, с сумбурными мыслями и липкой испариной на лбу. Караульные действительно подтвердили: исчезла вся смена егерей — семеро человек, вместе с молодым лейтенантом Вышеславцевым. Ни следа боя, ни крика, ни выстрела. Просто исчезли, словно провалились под землю.
— Проверили рвы? Близлежащие овраги? — спросил я унтер-офицера в дозоре.
— Всё прочесали, господин Довлатов. До последней ямы. Ни трупов, ни крови, даже гильз пустых нет.
Кутузова я поднял сам. Прохор укоризненно проворчал, наливая воду в таз. Михаил Илларионович в качестве коменданта спал сейчас мало — тревожили заботы. Он быстро оделся, промыл лицо и, не дождавшись доклада, вышел ко мне:
— Говори, Гриша.
Я изложил все, что знал. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только после короткой паузы он произнес:
— Действовать нужно быстро. Не верю я в такие совпадения. С чего начнешь?
— С Дубинина, ваше превосходительство. Прошу разрешения допросить его первым.
Кутузов на секунду задержал на мне взгляд:
— Действуй. Только осторожно. Если это не он — подорвем доверие к офицерам. А если он… — Михаил Илларионович чуть помедлил, — … тогда ты знаешь, что делать.
Я знал. И еще до конца не верил, что это действительно возможно.
К палатке подпоручика я подошел на рассвете. Он не спал. Сидел, не раздеваясь, и читал какую-то записку при свете фитиля. Услышав шаги, вздрогнул и попытался спрятать бумагу в вещмешок. Я вошел без стука.
— Доброе утро, господин Дубинин.
Он тут же вскочил, подтянулся, но взгляд его скользнул куда-то в сторону.
— У нас неприятность. Исчезла смена егерей. Вы ведь несли службу поблизости?
— Так точно. Но ничего странного не заметил.
Он говорил ровно, а пальцы мелко подрагивали. Я знал, на что смотреть. И главное — знал, как давить.
— Это плохо. Потому что Кутузов приказал собрать все свидетельства. И начать с тех, кто был вблизи места исчезновения. Вы, к слову, в числе первых. А еще я хочу понять, как в ваши руки попала вот эта записка.
Я вынул клочок, который едва успел вытащить из его вещмешка. Текст был короток, на турецком. Языка я не знал, но знал шифры. Один из таких текстов мы уже перехватывали зимой — у лазутчика. Иван Ильич тогда сделал перевод с помощью турецкого перебежчика.
Дубинин побледнел.
— Вы не имеете права… Это личное!
— Это предательство, если вы не объясните.
Он бросился к выходу. Я был готов. Удар ногой по колену — и подпоручик рухнул с коротким криком. У палатки появились казаки. Я приказал заковать его в кандалы и доставить к Кутузову.
Той же ночью мы узнали: Дубинин действительно вел переписку с турками. Его завербовали, когда он служил при одном из петербургских канцеляристов. Он передал туркам схему лагеря, расписание смен, и, главное — планы маневров. Именно по его наводке лазутчики проникли в Измаил до начала учений.
Однако допрашивать мы его не стали. Иван Ильич после беглого изучения записки сменил решение.
— Не годится, Григорий! Если он завербован, он молчит намеренно. Надо проследить, кто выйдет на связь. Сам подумай: курьера не ловят — ловят адресата.
Устроили ловушку. Записку переписали, припрятали в плащ Дубинина и пустили слух, что его перевели в тыл — якобы под домашний арест по подозрению в контрабанде. На самом деле его держали в отдельном подвале в башне. Михаил Илларионович в это время занимался рутинной работой. Через два дня взяли лазутчика. Он пришел ночью, по условному знаку, который Дубинин сам и предложил за несколько дней до этого. Курьер был турком, но говорил на хорошем русском языке. И главное — при нем оказалась карта. Наша. Схема лагеря, смены часовых, направления маневров.
Вот теперь сомнений не осталось. Но казнить Дубинина сразу — значило бы потерять нить. Мы объявили, что его перевели под стражу в Бендеры. На самом деле — оставили в подземелье.
— Он еще пригодится, — сказал Иван Ильич. — И если с Говорухиным он заодно, то скоро проявится нечто большее.
В тот вечер я смотрел на тьму над Дунаем и думал: сколько таких, как Дубинин, среди нас? Сколько молчат, ждут момента? Война продолжается, но теперь она уже не только снаружи, но и внутри.
И самое тревожное: я понял, что под удар может попасть не только армия — но и сам Кутузов. А с ним — и Россия.
* * *
На следующий день Иван Ильич лично направился к лазарету, где лежал майор Говорухин. Оказывается, во время учений он был якобы ранен. Кто-то из гусар условного «противника» заехал ему в плечо деревянным прикладом, заменяющим настоящие ружья. Под скрытые улыбки офицеров Говорухина отправили в лазарет. Его ушиб на плече заживал, но лицо оставалось бледным, а в глазах — настороженность.
Я остался стоять у двери, не выказывая своего присутствия. Иван Ильич сел рядом, не снимая перчаток, пристально посмотрел на мнимого больного:
— Дубинин под арестом.
Майор не сразу отреагировал. Только слегка приподнял бровь:
— По какой причине?
— Обоснованное подозрение в передаче сведений неприятелю. Его не казнят. Пока. Мы следим за развитием событий.
Пациент лазарета на секунду опустил взгляд. Почти всхлипнул по-детски:
— Вы думаете, он действовал один?
— Не думаю. Но пока он молчит. И мы дадим ему повод продолжить молчание. Нам нужно знать, с кем он связан. Думаю, вы понимаете, к чему я клоню?
Говорухин выдержал паузу и тихо произнес:
— Я понимаю. И я не он.
— Это вы нам докажете делом. Вы нужны нам, господин Говорухин. Но не ошибитесь в следующем шаге.
Иван Ильич поднялся. Обернулся на выходе:
— В нашем деле, господин майор, предательство — это только первый слой. А второй слой — те, кто предателям верит. Я надеюсь, вы не из них.
Иван Ильич с помощью писаря составил документ о переводе подпоручика «по болезни», передав его одному из старших адъютантов графа Зубова, чтобы при случае тот передал бумагу Потемкину. В дороге Дубинин не проронил ни слова.
Я вернулся в канцелярию уже под вечер. Сумерки ползли вдоль стен, пряча лица солдат за пятнами света от факелов. Канцелярская рутина вернулась с удвоенной силой — Кутузов поручил мне разобрать донесения за последние трое суток. Десятки бумаг, рапорты от дозоров, от коменданта порта, от дежурных по гарнизону, — все это ложилось на мой стол, как осенние листья на мокрую мостовую.
Я почти машинально перечитывал очередной рапорт, когда в палатку вошел Матвей Иванович Платов. Иван Ильич рассказал ему всю историю с подпоручиком. С долей шутки спросил:
— Как самочувствие, господин Довлатов?
— Работа лечит, Матвей Иванович.
— Верно. Только не забудь при этом ужинать. А то у нас с тобой одна беда — голова работает лучше, чем желудок. — Он усмехнулся, пододвинул ко мне поднос. — Повар передал. Суп, хлеб и компот. Уверяет, что с вишней.
Я благодарно кивнул. В жестяной миске пахло чем-то домашним.
— Что скажете по поводу почерка Дубинина? — спросил я после паузы, протягивая шифрованную записку.
— Умело. Не солдат. Слишком осторожен. Значит, писал не сам. Или же — профессионал.
— Значит, он не один?
Платов взглянул на меня так, будто уже слышал эту мысль в своей голове.
— Конечно, не один. Но если мы поторопимся, выпустим из рук сеть, не вытащив ни одной рыбы. Потому вы и отправили его в Петербург. Там он будет изолирован, но не мертв. А мертвые не делают ошибок. — Он поднял палец. — А вот живые — делают.
Он развернулся к выходу. В дверях добавил:
— И не забывай, Григорий. Петербург — это тоже поле боя. Только без барабанов.
На четвертый день после отправки Дубинина прибыл гонец от Зубова. Бумага, скрепленная личной печатью графа, подтверждала прием подпоручика в секретную канцелярию по распоряжению Потемкина. Все было устроено гладко. Даже слишком.
