Я задумался: если Говорухин связан с Дубининым, каков будет его следующий шаг? Он слишком осторожен, чтобы действовать сгоряча. А если догадывается, что мы не поверили в случайность?
Тем временем Кутузов все больше погружался в роль коменданта. Он принимал донесения, проверял снабжение, лично обходил склады с провиантом и боеприпасами. Несколько раз в день навещал госпиталь — короткие, молчаливые визиты, больше для себя, чем для офицеров.
— Я не привык бросать своих, — сказал он однажды. — Ни в бою, ни после.
Иногда мы с ним просто сидели вечером над картами. Камин потрескивал, у стен стояли заряженные ружья, за шторами посапывал ветер. Я смотрел, как он проводит пальцем вдоль Дуная, вырисовывая новую линию укреплений.
— К весне турки не отступят, — сказал он вдруг. — Их надо будет вытеснить. Жестко, бесповоротно. Ты готов?
— Я уже на этой войне, ваше сиятельство.
— Быть на войне и понимать ее — не одно и то же, — пробормотал он. — Учись, Григорий Николаевич. Время у нас еще есть.
Вечером того же дня я зашел в лазарет. Говорухин лежал, глядя в потолок. Бледный, с выбритой головой и свежей повязкой на плече, он больше напоминал монаха, чем офицера.
— Как ваше плечо?
— Лучше. Врач говорит, недели три — и снова в строю.
— Надеюсь, к тому времени вы определитесь, по какую сторону вы в этом строю, — тихо сказал я.
Он перевел взгляд на меня. Лицо не выражало ни гнева, ни страха. Только усталость.
— Вы считаете меня предателем?
— Я ничего не считаю. Пока. Но у меня есть глаза. И память. Вы были слишком близки с Дубининым. Слишком часто говорили о Петербурге. Слишком точно знали, где проходит линия наших егерей в ночь их исчезновения.
Он отвернулся к стене. Промолчал.
— Я дал вам слово, что его не казнят, — сказал я. — И я сдержал его. Но вы должны понять: я не ваш союзник. Я ваш наблюдатель.
Он тихо кивнул. Не открывая глаз.
— Мы еще увидимся, — добавил я и вышел в ночь.
Сумерки все гуще ложились на Измаил. Вдали плескалась река. Где-то далеко в степи перекликались дозоры. А я стоял на бастионе, глядя в черноту, за границей которой едва виднелись костры лагеря. Внутри я чувствовал, что за ней, за этой границей темноты, скрывается что-то неведомое. Более опасное. Более глубокое.
Но пока — тишина. И только факелы у стен шептали о предстоящей опасности.
Глава 15
К утру следующего дня я заметил, что Михаил Илларионович переменился. Он вновь стал собранным, решительным — таким, каким я его знал еще во время штурма. Утренний чай он выпил в одиночестве, перечитывая донесения, а затем приказал позвать меня.
— Надо привести бумаги в порядок. И отослать, наконец, рапорты в Петербург. Меня всё это начинает утомлять.
Я уселся напротив и стал вписывать под его диктовку подробности: итоги учений, распределение заслуг, жалованье офицерам, состояние запасов, потребности в лошадях. Порой он злился на собственную забывчивость, а порой вдруг вставал и подходил к окну:
— Вот ты думаешь, зачем они молчат? Ни турки, ни австрияки. Тишина. Так не бывает…
— Может, перегруппировка?
— Может быть. Но мне не по себе от этой паузы. Тихо бывает только перед бурей. Запомни это.
В это утро к нам заглянул Платов. С порога он начал громко:
— Здравия вам и долгих лет, Михайло Илларионович! А ты, Григорий, тоже тут? Хорошо. Послушайте…
Он заговорил с необычной для себя горячностью: рассказывал о движениях отрядов в глубине степи, о том, как казаки засекли новых лазутчиков, как несколько обозов с боеприпасами двинулись в сторону береговой линии.
— Это мы знаем, Матвей Иванович, — ответил мой хозяин в лице коменданта. — Дозоры постоянно докладывают. — Повернулся к писарям. — А пока соберите бумаги. Передайте всю канцелярию моему преемнику, — он усмехнулся. — Пусть теперь он ломает голову над всей этой чертовой волокитой. Мы отбываем в Санкт-Петербург.
Так началась последняя неделя нашего пребывания в Измаиле — неделя тревог, догадок и скрытой подготовки к следующему шагу.
А через неделю, ранним утром, под звон подкованных копыт, глухие выкрики денщиков и скрип телег, мы покинули Измаил. Со мной ехали Иван Ильич, Платов, денщик Прохор, а позади нас — в крытой повозке, молча, с повязкой на плече — майор Говорухин. Его переправляли в столицу отдельно от нас. Кто переправлял, по чьему указанию? Этого не ведал ни я, ни Платов, ни Иван Ильич. Видимо, тайный потакатель из свиты Платона Зубова имел всесторонние связи.
Кутузову мы ничего не сказали.
* * *
Весь город облетела необычайная новость: императрица назначила генерал-поручика Кутузова чрезвычайным послом в Турции!
— Слыхали? — судачили обыватели на улицах. — Тот Кутузов, что взял с Суворовым Измаил, теперь у турок послом значится.
— Сменил мундир на чалму? — хохотала дворовая прислуга.
— Саблю повесил на гвоздь, а сам в гарем турецкий подался?
— Эх, братцы, хороший бы вышел из него полководец, — роптали в войсках. — А теперича что же? Будет как наш Светлейший Потемкин политикой заниматься?
— А тебе, Петро, чтолица было плохо при князе? Чай не Долгоруков. Букли отменил, мундиры новым покроем побаловал. Кашу с салом едали. Забыл?
— Токмо Кутузова жалко. Одноглазый батюшка, генерал — и тоже в политику.
Так судачили на улицах, так роптали в войсках. Хотя дома и знали, что Михаил Илларионович должен приехать из армии в Петербург, но так скоро его не ждали. Перед этим он командовал частью Украинской армии, которая с весны находилась в Польше, стоял с войсками у самой Варшавы. Я, как всегда, находился подле хозяина. Покинув Измаил, моя одиссея продолжилась у границ Российской империи. Прибыли в Петербург поздней осенью. Мокрые брусчатки блистали под серым небом, как металл. Ветер с Финского залива резал лицо, а в переулках пахло гарью, углем, свежеиспеченным хлебом и немытыми телами. Петербург встречал нас угрюмым молчанием. Кутузов с дороги был хмур и молчалив. Его не радовали ни купола соборов, ни арки Адмиралтейства, ни суетливая стража у Зимнего дворца. Он сразу заметил перемену в настроении столицы — холод, не тот, что в воздухе, а тот, что прятался в глазах придворных, в сглаженных фразах встречающих.
Михаил Илларионович отправился с визитом к Потемкину, а нас с прислугой временно разместили в одном из казенных домов на Васильевском острове. Комнаты были просторны, но холодны, с низкими потолками и тяжелым воздухом. Иван Ильич в первый же вечер собрал бумаги, распорядился разослать рапорты, а потом надолго замолчал, сидя у печи, глядя, как огонь облизывает сырые поленья.
— Пиши, — наконец сказал он мне. — Будем докладывать обо всем. Пусть Потемкин читает между строк.
Мы писали до полуночи. Я скрипел по бумаге пером, Иван Ильич диктовал, иногда поправляя выражения, делая их чуть язвительнее. Он играл, как опытный музыкант, тонко, на грани, чтобы никто не мог упрекнуть, но все поняли.
Наутро Кутузова вызвали ко двору. Я не присутствовал на приеме. Возвратился он в дурном расположении духа.
— Придворная муть, — сказал он, сбрасывая перчатки. — Все в улыбках, но смотрят, как на выжившего из ума. Матушка-государыня приблизила к себе. Я поцеловал руку, а кругом раздались завистливые вздохи. Тьфу! — плюнул он под ноги. — Ежели так при каждом визите к императрицы будет, то у меня врагов во дворе будет больше, чем и турок. Срам да и только!
Пожаловался Ивану Ильичу:
— Представляешь, милый Ванюша? На меня уже успели донести, что я плохо исполнял обязанности коменданта Измаила!
Вечером того же дня пришел Платов — живой, веселый, будто и не было дороги. Он привез с собой бурю свежих вестей: кого повесили в Бендерах, где отравили турецкого шпиона, как отряды казаков наводят страх на всю Молдавию.
Кутузов слушал, не улыбаясь. Потом спросил:
— А ты чего не боишься? Ведь и на тебя могут донести. За лишнее слово. За лишний успех.
