Стакан стоял на её краю стола. Она взяла его ещё стоя — и чуть не отдёрнула пальцы: горячий. Не вечерний, остывший, — только что с огня. Её ждали не с вечера: отвар заварили к самому концу ужина, чтобы не остыл.
Он стоял у окна — того, что на озеро, — спиной к ней, руки сцеплены сзади. Айра глянула мимо него: в чёрной воде за окном отражалась вся академия, ряд окон за рядом.
— Адептка Сол. Слушаю.
Айра села — стакан в обеих руках.
— Наряд на завтра весь, по списку. Отт сам попросился к дверям зала — я поставила его к боковой, где пойдут старшие.
— Хорошо.
— Короб готов, ручки обмяты. Выезд не отменяйте.
Он пошёл от окна к столу. Не шагнул — пошёл: кабинет длинный, и он прошёл его весь, не торопясь и не крадучись — по-домашнему. Айра считала шаги — уличная привычка: всегда знать, сколько до человека, — и на последнем шаге сбилась со счёта. Раньше с ней такого не бывало.
— Выезд назначен, адептка. Отменять нечего. — Он сел. — Дальше.
Дальше она доложила — по порядку и без украшений, будто чужую работу. В полуденный колокол подменный поднимается есть и запирает за собой дверь — она отпирает своим ключом. Ест он от колокола до колокола: столько у них и есть. Тай несёт короб вниз, ярус за ярусом. Внизу, у того узкого прохода перед плитой — с него Серак и снял мерку для своей рамы, — принимает Серак. Обратно — медленнее: поворот у третьей кладовой тесный, короб там разворачивают по частям, перехватывая из рук в руки, — это гоняли на болванке. И на том же повороте сквозняк снизу — фонарь от него гаснет, огонь придётся высекать заново, в темноте. Верен стоит наверху при двери с книгой и даёт знать, когда подменный пойдёт обратно. Скарб — при двери за Архивом.
— Скарба отвели от кладовых.
— От ключей отвели. А дверь он и без ключей знает — сорок лет при ней. Постоит у неё, посмотрит, кто ходит. — Она отпила. — Наверху в это время старшие в очереди к Архе, при машине — мои, курс в поле. С курсом уходит Кейра. Моим шагом.
— А вы?
— Я первой. Отпираю и веду вниз.
Он кивнул: это он и так знал.
— Вы? — спросила она.
— Я дома.
Дома у него значило — в академии, под рукой: не в отъезде и не у себя за стопкой бумаг. Где именно — он не сказал. У ректора дом большой.
— Плита открывается на две руки, — напомнила Айра. — Нижняя моя, верхняя ваша. Значит, к полудню вы не дома. Вы внизу.
— Внизу, — согласился он. — Своим ходом и один: ректора здесь числят сразу везде, никому и в голову не придёт, что его нет наверху.
— За аркой вы слепы.
— Слеп. Дойду до арки и встану. Дальше вы меня возьмёте.
— Возьму.
— Условия помните? — Он сложил руки на столе.
— Все три.
— Третье — особенно.
Третье было про цену: станет выше, чем думали, — останавливаются оба, без геройства. Она кивнула. Вслух не пообещала. Он это заметил и настаивать не стал.
А потом она сказала то, зачем пришла. Не спросила — сказала.
— Выезд лёг на дни проверки старших курсов.
— Лёг.
— Дни курсу назначают. Декану Виерне их назвали.
— Назвали.
— Это были вы.
— Я.
Он не моргнул. Переложил перо на стопку бумаг — и стопку не выровнял. Оставил как легла: косо, с торчащим углом. Айра знала эту стопку с лета: он поправлял её всякий раз, когда в комнате делалось тише обычного. Сегодня в комнате было тише обычного, а стопка лежала криво.
— Я бы сделала сама.
— Как?
Она открыла рот — и закрыла. Дворню при машине она добыла у Отта за четверть часа. А дни выезда деканам называет не смотрительница: тут у неё рук не было.
— То-то и оно. Ваша половина — наряд. Моя — дни.
— Что это стоило?
— Одного разговора. Декан спросила, отчего именно эти дни. Мой ответ она сочла убедительным. — Он помолчал. — Теперь декан знает, что дни выбрал я. Зачем — не знает.
— Меня вы убедительной не находили ни разу.
— Находил. — Он не отвёл глаз. — Убедительной — да. Правой — реже.
Она не спросила, почему он ей не сказал. Он взглянул на её руки на стакане — дольше, чем стоило смотреть на руки, — и тоже промолчал. Стопку не тронул.
Стакан она допила до дна — раньше, чем он собрался про него напоминать, — и поставила. Он посмотрел на пустой стакан, потом на неё, и в лице у него дрогнуло то место, где у других людей бывает улыбка.
— Остынет, — сказал он всё-таки. Пустому стакану.
— Уже.
Дальше — работа.
— Ваши где стоят?
— У зала трое, у ворот двое, при машине — сколько Отт насчитал. Сам Отт — у боковой двери: старших к Архе пустит через неё.
— У двери, через которую идут люди. — Он помолчал. — Отт будет счастлив.
— Он уже.
Перо он в конце концов вернул на стопку. Стопка осталась как легла.
Айра поднялась и дошла до двери.
— Адептка Сол.
Пришлось обернуться. На краю стола — на её краю, там, где только что стоял стакан, — лежало огниво. Старое, с гербом, сточенным до теней. То самое, что она однажды вытащила у него с каминной полки — показать, чего стоят её руки.
— Фонарь на повороте гаснет — вы сами сказали. Своим кресалом вы будете высекать впотьмах, пока подменный не доест: оно у вас с лотка. Моё берёт с одного удара. — Он повернул огниво гербом кверху. — Завтра оно ваше. Вернёте послезавтра. На полку.
Она подошла и взяла. Огниво было тёплое — из кармана. Носил при себе — с того самого вечера, не иначе, когда она его украла: с тех пор и носил в кармане — от неё подальше. Ну и вот.
— До завтра, господин ректор.
— До завтра, адептка Сол.
По галерее она шла не оборачиваясь — и всё-таки знала, что делается за спиной. Окно кабинета гасло, лампа за лампой, в том порядке, который завёлся раньше неё и держался каждый вечер с лета. Кроме двух последних — те остались гореть. Спать он, выходит, не собирался.
Всё было готово. Короб связан, люди расставлены, огниво в кармане. Она и не заметила, как нашла в другом кармане тряпицу с полынью — Тиллину, «как соберёшься врать, что всё хорошо, — понюхай», — и растёрла щепоть. Горечь ударила в нос, серая и грошовая.
Готово, значит. Ну-ну. Понюхай ещё раз.
В комнате она не стала зажигать свечу.
Кот лежал на кровати. Занимал он её всю, по дарственной, до последнего вершка — и ещё немного сверх дарственной, как умеют только коты и кредиторы. Так он лежал в первую осень и так не лежал с тех пор, как завёл себе пост внизу. Он вернулся. На её приход он не отозвался ничем: у котов, выигравших спор за кровать, не принято замечать проигравших.
Ей досталась треть. Та, что у стены. Ну и ладно: треть кровати — это, между прочим, тоже кровать.
Айра легла, не раздеваясь до конца. Сапоги поставила у кровати, носами к двери. И в ногах стало тяжело — той самой тяжестью, которой не хватало все эти ночи, когда кровать была вся её и оттого ничья. Кот лежал мордой к двери, как и сапоги. Уши у него стояли.
Кот отобрал назад две трети кровати — вот и вся плата за то, что досталось ей сегодня даром. По уму — дёшево. Подозрительно дёшево.
Она спала до колокола — с краю, по-старому.
Глава 26. Полдень
Глава 26. Полдень
Смотрительница Сол уехала в поле с рассветом.
Айра стояла за поленницей и смотрела, как она уезжает. Зрелище того стоило. У задних воротец ждала телега Гурта — то есть ждало пустое место с Ягодой в оглоблях, — и второй курс Тени рассаживался на этом пустом месте деловито, как на обычном возу: подтянулся, сел, подвинулся. Со стороны выходило, что пятеро — курс при декане — сидят в воздухе рядком, свесив ноги, и держатся за борта, которых нет. Дворня у воротец смотрела на это молча. Спрашивать никто не стал: перепись стояла в академии с конца лета, и удивляться здесь разучились раньше, чем считать.
А с краю, у заднего борта, пятой сидела адептка Сол. Прямая спина, ящик под мышкой, воротник поправлен двумя пальцами — коротко, от горла. Всё на месте, до последней мелочи.
