Два дня спустя, побывав у Павла в гостях, мы прибыли в Петербург и начали приготовления к отъезду. Прощания, бумаги, дворцовые визиты — все это было мишурой перед бурей. Нас ожидало Черное море, проливы, зыбкая земля Востока. Там шепчутся в гаремах, там шевелятся ятаганы, а каждое слово может стоить головы.
Кутузов хмурился все чаще. В его молчании было напряжение натянутой струны. Он понимал, что поездка в Константинополь — не дипломатическая прогулка. Это ловушка. Или игра, где правила диктует тот, чьего имени еще никто не осмелился произнести.
В последний вечер перед отъездом я зашел к нему в кабинет. Он сидел у карты, чертил маршрут. Слева лежала стопка писем. Справа — книга. Тот самый том, что он брал в дорогу из Гатчины. На обложке золотом: «Полководцы древности».
— Вы все еще надеетесь научиться у них? — спросил я.
— Уже поздно учиться. Осталось — помнить.
Встал, подошел к окну. Заложил руки за спину — в своей излюбленной позе. Ночь над столицей была непрозрачной. Ветер шумел у карниза, будто что-то выл. Или — звал.
— Гриша, ты был со мной при смерти Потемкина, теперь поедешь со мной к другой смерти. Не моей, — он повернулся, — но очень близкой.
Я не знал, что ответить.
— Как вы узнали?
— Не знаю. Может, почувствовал. В тех глазах… в той тени, что нас ждала на гатчинской дороге.
Он замолчал, и вдруг, будто бы в ответ, где-то вдалеке, за чертой города, прозвучал одиночный выстрел.
Кутузов закрыл глаза.
— Ну, вот. Началось…
Глава 19
За выстрелом последовали другие. Защелкали петарды, загромыхали раскаты. Оказывается, это был прощальный фейерверк в честь отъезжающего Кутузова в качестве посла. Выходит, напрасно мы беспокоились. Императрица повелела выстрелить из набережных пушек прощальным салютом.
Из Петербурга мы выехал в конце февраля 1793 года со свитой торжественного посольства в шестьдесят восемь персон. Это была целая процессия, растянувшаяся по мерзлым дорогам: воинская команда и большой обоз с телегами, колясками — всего в шестьсот человек.
В Петербурге еще была настоящая зима, еще сердито завывали февральские метели, и Екатерина Ильинична, провожая мужа, уговаривала, чтобы он повязал шею пуховым шарфом; Прохор был тут как тут.
Чем дальше продвигались на юг, тем становилось теплее. Из саней пришлось пересесть в коляску. С каждым днем было труднее ехать: снег стаял, дороги раскисли.
По Украине шла бурная, веселая весна.
Посольский обоз еле тащился, а Михаил Илларионович торопился. Только в половине апреля посольство достигло Елисаветграда.
До Константинополя было еще так далеко, а уже обнаружилась вся сложность миссии Кутузова.
Михаил Илларионович помнил обыкновение турок презрительно относиться ко всем иноверным. От мелочно-щепетильных турок можно было ждать любого подвоха. Кутузову рассказали, сколько пришлось его предшественнику князю Репнину в посольство 1775 года выказать твердости, чтобы удержать турок на должном месте.
Ближайшая задача Михаила Илларионовича была: выдержать характер, не отступать ни на йоту от условий, на которых договорился Николай Васильевич Репнин. В дороге он меня поучал:
— Будешь там у меня правой рукой, Гриша. Как тогда в Измаиле. Помнишь?
— Помню.
— А Иван Ильич назначен моим заместителем.
К Михаилу Илларионовичу в дороге приходили посидеть за чайком приятели — генерал-аншеф Пассек и генерал-майор Безбородко, брат министра иностранных дел, старый боевой товарищ Кутузова. Безбородко считался «первым приставом посольства». Обычно они заставали у Михаила Илларионовича его ученика и давнего сослуживца секунд-майора Павла Андреевича Резвого, заведующего в свите царскими подарками. Платов остался в столице, а я с Иваном Ильичем дополнял их компанию.
— Вам, Михаил Ларионович, надо уже не чаек попивать, а кофе по-турецки — без сливок и сахара, — шутил кто-то из них.
— Эти турки, словно наши московские барыни, любят кофе, — улыбался Кутузов. — Для мусульман кофе не просто напиток, голубчики, а «капля радости», «отец веселья»'. Турки считают, что кофе открыл Магомет.
— Хорошенькая радость! От кофе только сердцебиение, — кривился Безбородко.
— Да и аппетита никакого…
* * *
Дорога в турецкую столицу тянулась через горы и пыльные равнины, и пока коляска медленно покачивалась на ухабах, я предавался воспоминанием своей прежней жизни. Как там моя дочурка с женой? Как завод? Как полюбившийся цех на работе? Все тонуло в памяти Григория Довлатова, в котором я находился. А что? По сути, я уже вторую жизнь проживал здесь, в чужом для меня времени.
В коляске нас сидело трое: мой хозяин, Иван Ильич и я. Прохор снаружи. Рядом с каретой скакал эскорт сопровождения. Сзади тащился целый обоз вещей и подарков турецким вельможам.
Наконец долгий путь завершился. К вечеру одного из дней мы миновали высокие стены Перы, свернув к российскому посольству. Константинополь дышал летней жарой и чем-то враждебным — смесью ладана, угля и пота, смешанной с тенью надвигающейся Восточной политики. Каменные улицы, испещренные следами лошадиных копыт и босых ног, как будто вели не просто к зданию, а в самый узел старых империй.
— Вот, куда, голубчики, нас занесло… — сокрушался Кутузов, осматривая из окна кареты дивную архитектуру. — Не Петербург, не Москва, и даже не Варшава. Восток перед нами, братцы!
Посольство России стояло особняком. Белое, с колоннами, с выцветшими от солнца ставнями — оно походило на крепость. Кутузова встретили сдержанно. Иван Ильич, поверенный теперь в делах моего хозяина, выслушал доклад текущих событий от управляющего посольством. Михаил Илларионович, кивнув, сразу прошел в кабинет с окнами в сад. Днем здесь пахло жасмином и влажным деревом, ночью — чем-то острым и тревожным.
— Вы, стало быть, новый секретарь по особым поручениям? — спросил меня управляющий, пока новый посол осматривал обстановку.
Я ответил утвердительно, не желая откровенничать, что являюсь еще и адъютантом Кутузова. В дипломатии, как я уже понял, лишние слова не спасают — только портят.
В первое время меня держали в стороне от ключевых разговоров. Моя задача, как Григория Довлатова, сводилась к переписке, сортировке рапортов и расшифровке донесений с Балкан. Но с каждым днем я чувствовал, как в меня втягивается иной воздух, иные обороты речи. Чувствовал это и новый посол. Каждое утро начиналось с доклада о ситуации в Дунайских княжествах. Турецкий визирь усиленно давил на греков, в Сербии шумели восстания. Австрия подглядывала за нами сквозь щель собственной зависти, англичане улыбались слишком вежливо.
Я постепенно вошел в круг бесед, где речь шла не о гайках и не о железках у себя на заводе, а о проливах, флоте, визитах и контрабанде пушек. Один раз, за ужином, мне кто-то заметил:
— Ваш отчет по Валахии читается как донесение старого офицера. Где вы научились такому стилю?
Я пожал плечами. Внутри что-то дрогнуло — я вспомнил, как писал в своем времени доклад о поломке пресса, отчаянно стараясь быть кратким и убедительным, чтобы не пришлось срывать смену. Видать, школа не пропадает. Но Константинополь — не только канцелярия. Михаил Илларионович брал меня на приемы. Я надевал фрак, выданный в Петербурге, и мы отправлялись к испанскому посланнику. У него собиралась самая странная публика: армяне, офицеры французского флота, поляки в изгнании, англичанка с лицом актрисы и глазами шпиона. Там я впервые понял: здесь важны не речи, а то, кто их слышит. Разговоры текли, как вино по бокалам, и я ловил себя на том, что все больше говорю не то, что думаю, а то, что нужно сказать. На одном из таких вечеров ко мне подошел высокий грек с лицом монаха и манерами финансиста.
— Русский? — спросил он.
— Из Петербурга.
— Мы с вами на одной стороне. Но берегитесь, здесь никто не бывает просто наблюдателем. Даже вы.
Он исчез в толпе, оставив за собой запах мускуса и опасности. Я потом спрашивал о нем — звали его Спирос, довольно тайная личность.
