Павел нахмурился:
— Не иначе как знамение свыше сгубило Светлейшего.
Он и вправду был падок на странности. Слова «знамение», «предостережение», «рок» звучали в его речи чаще, чем полагается мужчине в генеральском мундире. Переводя тему, наследник с увлечением заговорил о воинских смотрах, жалел, что Кутузов прибыл слишком поздно — не успел на вахтпарад. А потом — как водится — перешел к Фридриху Второму, своему кумиру.
— Вам повезло, Михаил Ларионович. Вы видели этого орла! — повторил он вчерашний восторг. Глаза великого князя блестели. Поднял бокал. Бросил взгляд в сторону Аракчеева. Тот орудовал ложкой, шумно сопел, вгрызаясь зубами в запеченную баранью ногу. Неряшливо вытирал жирные руки о подол камзола.
Мне было забавно видеть такого мужлана, неспособного прилично вести себя за столом, который вскоре станет могущественным фаворитом. С дальнего края стола, где разместили нас с низшими по рангу офицерами, мне были видны его глаза. Их впоследствии назовут «аракчеевскими». А время — «аракчеевщиной», почти как «бироновщиной» при Анне Иоановне.
— Сам Фридрих вас принимал? — между тем донимал вопросами Павел.
Кутузов вспомнил прием прусского короля. Шляпа в одной руке, костыль — в другой. Синий мундир засыпан нюхательным табаком. Голова наклонена, будто не у орла, а у вороны. И все же — повелитель! Считай, половина Европы стояла у него на коленях.
— Был удостоен, ваше высочество, — отозвался сухо Михаил Илларионович. Любовь Павла Петровича к покойному прусскому монарху казалась ему юношеской, почти школьной. Когда наследник принялся расхваливать линейную тактику пруссаков, он только кивал, а про себя, очевидно, думал: «Отстали вы, батенька, от жизни… Много ли толку с этих строевых фокусов?»
Вскоре Павел пригласил нас в танцевальную залу. Она была обставлена крайне скудно: ни золота, ни серебра. Белый саксонский фарфор, вазы без каких-либо растений. Никаких каламбуров, шуточек и прочих матушкинских изысков. Все чинно, все по уставу. Даже люстры с портьерами казались здесь неуместными, будто появились случайно. Все отдавало муштрой. Мне показалось, что бальная зала никогда не видела танцев.
После застолья Мария Федоровна расспрашивала о дочерях Кутузова с материнской основательностью — с таким же видом она, вероятно, проверяла бы куриный насест. Павел же завел разговор о Турции — напомнил о назначении. Помимо знакомых лиц — Бенкендорфа, Плещеева, фрейлин Нелидовой и Аксаковой — присутствовал кто-то новый: молодой капитан с большими ушами, в обтянутом сюртуке.
Павел лично провел моего хозяина в библиотеку. Я последовал за ними в числе дворовой свиты. Сорок тысяч томов, купленных у барона Корфа, стояли стена к стене в зале с колоннами. Павел удобно устроился в кресле, закурил, перебирая темы, как карты.
— Репнин, бывший послом в Турции, рассказывал: у них, турок, книг почти нет. Думают, будто книга — лишь напоминание о человеческой глупости. Читают один Кора́н, — усмехнулся он.
— Да у них, ваше высочество, и грамотного-то не сыщешь днем с огнем, — заметил Кутузов.
На несколько секунд оба замолчали. Затянулись. Сидели только они и великосветские дамы, которым было разрешено присутствовать на этом прощальном обеде в честь генерала-поручика Кутузова, будущего посла от Российской Империи. Даже Бенкендорф предпочитал стоять за спинкой кресла, чего уж говорить об остальных офицерах. Аракчеев, так тот и подавно еще не имел той силы, которая только сейчас начинала набирать свои обороты. Я стоял в числе ординарцев. Иван Ильич мило беседовал в стороне с двумя дамами. Матвея Ивановича Платова окружили генералы из свиты будущего государя. Каждому было интересно знать мнение ближайшего сподвижника Кутузова, который присутствовал еще при взятии Измаила.
— Михаил Ларионович, — неожиданно заговорил Павел, — а со мной ведь тоже однажды случилось… хм… таинственное происшествие. Рассказать?
— Слушаю вас, ваше высочество.
— Было это года три назад, весной. Сидели мы как-то допоздна с Куракиным. Говорили о странностях, о неведомом. И вдруг — голова как налитая стала. Я говорю: «Пойдем прогуляемся, князь. Инкогнито. Чтобы никто не узнал». Вышли. Ночь лунная, тени глубокие. Я посередине, слева лакей, за мной Куракин, потом еще один слуга. И вдруг вижу: в нише дома стоит человек. Высокий, в плаще. Шляпа надвинута. Рядом пошел. Думаю: гвардеец. Шаг-то тяжелый, чеканистый. И вдруг — будто левый бок холодеет. Спрашиваю Куракина: «Кто это идет слева?» А он мне: «Слева — стена, ваше высочество!» Я руку протягиваю — и точно: стена. Холодная. А человек рядом.
Павел затянулся, сбивчиво продолжил:
— И вдруг он говорит. Сквозь плащ. Голос глухой, будто снизу: «Если хочешь умереть спокойно — живи, как следует». На площади у Сената он приподнял шляпу. И я увидел — это был Петр Великий. Мой прадед! Потом исчез. А я увидел его снова — когда матушка поставила памятник…
Павел замолчал. Вглядывался в огонь.
— Ну, что скажете, Михаил Ларионович?
Кутузов чуть заметно улыбнулся:
— Меньше табаку, ваше высочество. Голове будет полезней.
Павел рассмеялся, но в его взгляде промелькнуло: а ведь не поверил…
Кутузов, видимо, вспомнил, как Порошин, бывший воспитатель наследника, жаловался на впечатлительность юного Павла. Та самая впечатлительность теперь носила мундир и готовилась стать государем.
Вечер окутал Гатчину. Михаил Илларионович откланялся, вышел. Возница подал карету. Старомодный дворец, строгая дисциплина, суеверный, мечущийся хозяин — все осталось за спиной. Уже было совершенно темно, когда мы все вместе выехали из старомодной, странной Гатчины. Иван Ильич впереди на коне, за ним Платов. По бокам кареты взвод кавалергардов. Мы с Прохором на задворках, Михаил Илларионович внутри. Когда миновали заставы с полосатыми будками, к Кутузову присоединились Платов с Иваном Ильичем. Карета трусила по гатчинской дороге, слабо освещенной факелами. Темнело рано. Ветер налетал с сугробов, сдувал с крыш хрупкий иней. Казалось, за каждым поворотом кто-то дышит нам в спину.
Михаил Илларионович молчал. В салоне пахло свечным воском, мехом, сапогами. Иван Ильич рассказывал о каком-то анекдоте времен еще малороссийской кампании, но никто не смеялся. Вспоминали битву при Мачине. Вспоминали, как Кутузова наградили после виктории «Георгием» 2-й степени. Платов выругался вполголоса, прикрывшись шарфом.
— Все же Павел… пугает, — пробурчал он. — Смотрит, будто сквозь.
— Он не опасен… пока, — заметил Кутузов. — Опасны те, кто стоит за ним. Или под ним.
Слыша их разговор на запятках кареты, я вздрогнул: не от слов — от тона. Михаил Илларионович, казалось, уже не здесь, а где-то дальше — за горизонтом. Мы катились в сторону Петербурга, но мыслями он был уже в Константинополе. Или — еще дальше.
— Смотрели на Аракчеева? — вдруг спросил он. — Жадный, хитрый. Но ждать умеет.
— Он за Павлом по пятам, — сказал Иван Ильич. — Собаки тоже ходят следом.
— Собака может вцепиться в глотку, — сказал Кутузов. — Полагаю, господа, нам еще предстоит близко с ним познакомиться. И что-то подсказывает мне, знакомство это будет отнюдь не из приятных.
Карету тряхнуло на ухабе. Лошадей осадили. Через минуту Прохор просунул голову в окно:
— Барин, на мосту — кто-то стоит. Один. Плащ. Рукава пустые.
Я метнулся к дверце. Впереди действительно стояла фигура — тень посреди дороги. Лицо терялось под капюшоном. Шаг — и тень исчезла за мостом, растворившись в метели.
— Опять? — спросил я.
Кутузов смотрел одним глазом туда же, сжав подбородок.
— Та же походка… — пробормотал он.
— Он за нами?
— Нет. Он — перед нами.
— Кто же это?
Иван Ильич, высунувшись из окна, посмотрел на меня пристально:
— Знаешь, Григорий, в жизни каждого есть один человек, которого ты никогда не обгонишь. Он всегда будет на шаг впереди. Как ни старайся.
— Но мы ведь даже не знаем, кто он.
— Узнаем. Рано или поздно. Я позабочусь об этом.
