В конюшню вошел Кутузов. Бросил взгляд на схему.
— Что теперь, Гриша?
— Да вот. Чтобы пламя регулировать. А то коптит.
Он кивнул. Подумал.
— Твоя голова — это копилка. Только ты сам не знаешь, что в ней лежит. Но мне нравится: все по делу. Без лишнего.
Я снова промолчал. Мы оба понимали: дело не в лампе. Дело в том, что я что-то знал такое, чего не мог знать никто в этом веке. Что я обладал какими-то чудными знаниями, неподвластными разуму обывателя прежних веков. А он понимал — что идеи мои берутся отнюдь не из вещих снов. Не провидцем я был. Не волшебником.
Тогда кем я был в его единственном зрячем глазу?
* * *
На следующий день, уже к полудню, к дому подъехала пара — роскошные сани, шуба из серебристого соболя, шапка с белой лисой. Из них вышел сам Платон Зубов.
Своим появлением при дворе он был обязан хитрой лисе Николаю Ивановичу Салтыкову, у которого отец Зубова управлял поместьем.
Молодой конногвардейский ротмистр понравился стареющей, но пылкой императрице и в 1789 году, после Рымника, вошел в фавор. Двадцатипятилетний ротмистр Платон Зубов был в один день пожалован с великим Суворовым: Суворов за Рымникскую победу над турками — графом Рымникским, а Платон Зубов за «бескровную» победу во дворце — генерал-майором.
Зубов был небольшого роста стройный брюнет с злыми карими глазами. Я уже третий раз увидел всесильного графа вблизи, но предпочел опять скрыться за портьерой. Этот проходимец вровень не стоял с великим Потемкиным, о котором у меня сложилось приятное впечатление. После его внезапной кончины в пути, мы с хозяином горестно пребывали несколько дней в трауре. Вот потом-то и настали дни Зубова.
Без приглашения, без предупреждения, как и полагается фавориту, он вошел в прихожую, стряхнул с мехов снег, бросил лакею шапку и прошел прямо в гостиную.
— Простите за внезапность, Михаил Илларионович, — произнес он. — Я подумал, что вы не откажетесь от последнего слова. Ведь скоро дорога.
Кутузов поклонился. Вежливым жестом указал на кресло:
— Благодарю.
— Я всего на минуту.
Он сел, глядя в окно.
— Петербург провожает вас с почестями. Корабли уже готовы. Погода стоит славная. Двор — в ожидании. Вы ведь понимаете, насколько важна ваша миссия?
— Напомните, если я забыл, — отозвался Кутузов.
Зубов слегка усмехнулся:
— Вы — не просто посол. Вы — сигнал. Символ. Мир или война. Баланс весов. И если кто-то из весов вдруг дрогнет — последствия могут быть необратимы. Не хотелось бы, чтобы случилось недоразумение. Понимаете меня?
— Разумеется.
— Тогда поезжайте спокойно. Без героизма. Без… неожиданностей.
Он встал, поправил перчатку. Потом подошел вплотную и, будто между делом, произнес:
— Кстати, у вашей повозки колесо разбирал вчера чужой мастер. Мы его так и не нашли.
— Спасибо за заботу, — сухо сказал Кутузов. — Прошу вас: впредь не чините мои колеса.
— О, я не чиню. Я лишь сообщаю. До свидания, Михаил Илларионович. Ждем вас сегодня на прощальном ужине во дворце. Государыня лично изъявила желание проводить вас в дорогу добрым словом.
И вышел, не оглянувшись.
Дверь мягко закрылась.
Вечером я снова нашел Кутузова у окна. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел на серое небо, где за крышами домов едва заметно клубился сизый дым.
— Гриша, — сказал он, не оборачиваясь, — этот прохвост точно не прост. Я не знаю, откуда он появился. Но чувствую: он играет в длинную игру. И в этой игре я — лишь фигура. Надо быть осторожным.
— Я с вами, — сказал я.
Он кивнул, будто сам себе.
— Завтра выйдем чуть раньше. Мне нужно успеть кое с кем проститься. И быть уверенным: колесо все-таки на месте.
Вздохнул. Стал надевать поданный Прохором парадный мундир. Подмигнул косящим глазом:
— А пока нам с тобой на прощальный ужин пора. Готов, Григорий Николаевич, сопровождать меня во дворец?
* * *
За столом императрицы, Кутузов увидал обоих великих князей — Александра и Константина.
В одном государыня оказалась права: Александр был рослый, красивый мальчик. Походил лицом на мать. Его брат и неразлучный друг Константин больше напоминал своего отца Павла и деда Петра Третьего: был так же мал, курнос и порывист.
Александр держал себя за столом по-светски, а Константин вертелся, как юла, барабанил ножом по золотой тарелке, что-то выделывал ногами, — видимо, лягал своего соседа — Льва Александровича Нарышкина. Мне было видно со своего отдаленного места в числе офицеров низшего ранга, что Салтыков, сидевший напротив, не сделал проказнику ни одного замечания. Старый увертливый царедворец старался никогда не высказывать своего мнения. Он считал, что главная задача его как воспитателя состоит в том, чтобы уберечь молодых князей от сквозняка и засорения желудка. Бабушка-императрица тоже, казалось, не видела ничего: она была увлечена зарождающейся на ее глазах молодой, неопытной любовью внука. Екатерина откровенно восхищалась Александром.
Мне было странно видеть рядом две несовместные, несуразные пары: двух детей, всерьез стремящихся играть в любовь, и шестидесятитрехлетнюю женщину со своим двадцатипятилетним возлюбленным. Хотя, чему удивляться? Все это я знал из источников своего времени.
Во время перемены блюд, когда лакеи выставляли на столы новые столовые приборы, я заметил, как Платон Зубов с большим оживлением говорит с прелестной молоденькой принцессой, чем с величественной, но старой императрицей.
Александр же был всецело поглощен своей красавицей невестой, которая держала себя скромно, с достоинством.
В детских голубых глазах Александра уже играли совсем не детские огоньки.
В конце ужина Екатерина тепло попрощалась с Кутузовым. В честь него заиграл тушью оркестр.
Мы отбыли на санях домой.
На рассвете Петербург был бледен, как больной после горячки. Снег мягко ложился на крыши, а в переулках уже слышались деревянные полозья — город просыпался.
У нашего дома на Васильевском острове стояли готовые сани. Прохор хлопотал с багажом. Федор Ростопчин проверял бумаги и сопровождающих. Кутузов стоял у крыльца, застегивая меховую шубу.
— Все ли погрузили? — спросил он у Прохора.
— Все, ваше превосходительство. И коробку с часами, и карту шелков, и тот турецкий кинжал, что вы указывали.
— Хорошо. Где Гриша?
Я подошел, поправляя воротник.
— Здесь. Готов.
Кутузов смотрел на сугробы, на серое утро. Хмыкнул:
— Вот раньше, перед штурмом — сердце гудело. А сейчас — будто льдом стянуло.
— Справимся, ваше высокопревосходительство!
— Значит, поедем через Новгород. Потом — по зимней дороге до Ярославля. А оттуда — на юг, через Курск. В Одессе нас ждет фрегат. Но сначала заедем на Гатчину. Мне там надобно кое-кого повидать.
Подошел Федя Ростопчин:
— Все готово. Можем ехать.
Простившись тепло с родными и близкими, мы тронулись.
Глава 18
На следующий день Михаил Илларионович поехал к «гатчинскому помещику» — так называл себя великий князь Павел Петрович после того, как в 1783 году поселился в Гатчине.
Екатерина купила у братьев Орловых мызу, расположенную в сорока двух верстах от Петербурга, и подарила ее наследнику. Со своими живописными озерами, холмами и прекрасным парком, местность была действительно недурна.
Как я помнил из истории, Павлу Петровичу Гатчина пришлась по душе, и он зажил здесь, уйдя в личную жизнь, потому что мать ревниво не допускала его ни до каких государственных дел. Поселившись в Гатчине, великий князь завел в Гатчине свое войско. Салтыков потакал ему во всем. Кавалергарды, пушки, муштрование солдат, даже полк кавалерии — все это стало главным занятием наследника престола, томящегося в безделье. Павел страдал от нехватки баталий.
— Собирать войско! — командовал он с утра свите. — Палить из единорогов! Вести каре, как водил великий Фридрих!
