Я молчал. Пока Кутузов спорил с Платовым о французских шпагах, у меня в голове вертелась мысль. Простая, рабочая. Станочная. Удобный винтовой зажим. Мы в своем времени использовали такие на каждом сборочном столе. А тут — даже зажимы в повозках держатся на шпеньках и закрутках, которые ржавеют и летят при первой встряске. Надо ведь постепенно, незаметно, внедрять идеи своего века, верно? — напоминал я себе. Но не знал, как подать ту или иную разработку, хотя бы простейшую. Просто так — нельзя. Напрямую — опасно. Но вот как бы в полушутку, как будто «вспомнил»… и сам не понял, откуда.
Когда разговор сошел на походные инструменты, я вставил, будто невзначай:
— Вот у нас в Курске был один умелец, Григорий Протасов, мой тезка. Так он такую штуку придумал: вместо гвоздей — винтовая муфта. Берешь два кольца, в них — резьба, как на винтовке. И все — закрутил, держит намертво. Даже колеса так крепил.
Платов присвистнул.
— Штука-то полезная. А ты, брат, чертеж помнишь?
Я пожал плечами:
— Эдак, на память… если дать перо — набросаю. Сам не знаю, откуда в голове.
Кутузов посмотрел на меня внимательно. Как-то иначе. Словно услышал не слова — подтекст.
— Гриша, — сказал он тихо. — А ты, смотрю, голова у меня. Придется тебя не только к бумагам приставить, но и к сундуку с железом.
— Не дай бог, ваше превосходительство, — рассмеялся я.
Когда вышли от Ивана Ильича, снег уже перестал. Вечер был ясный, хрустящий, как стекло. По фонарям пробегали отблески, дворники махали метлами, очищая мостовую, а в окнах все еще горели огоньки — Петербург не ложился спать даже в холода.
Прохор ждал нас у экипажа. Шепнул:
— Опять был тот человек. Все в том же темном кафтане. Сидел у трактира напротив. Как вы вышли — ушел.
Я молча кивнул. Кутузов, влезая в карету, обернулся:
— Гриша, завтра с утра — к графу Завадскому. Надо утрясти бумаги по маршруту. А потом — заедем к часовщику.
— Часовщику?
Он усмехнулся.
— Уговорили меня подарить султану астрономические часы. Сложные, с кукушкой. Хочет знать, сколько звезд над Стамбулом — пускай смотрит.
Я понял намек. Сколько звезд — столько глаз, черт побери. И не все смотрят с небес.
А утром я проснулся от скрежета. Оказалось, Прохор точил нож. Он делал это с такой сосредоточенностью, будто готовился к балу.
— Ты чего?
— Привожу в порядок. Все должно быть в порядке в дороге, господин корнет. Я нож не точил с Фокшан, сам подумал — дурной знак.
Я пожал плечами, так как в своем времени суеверий на дух не переносил. Но что-то в его тоне заставило меня собраться. Все вокруг словно затаилось в ожидании. В кабинете уже суетились писцы. Кутузов чертил на карте маршрут, попутно ругая каждого, кто составлял бумаги. Я подошел ближе, и он, не отрываясь от карты, сказал:
— Ты еще про того своего мастера мне расскажи. Как там его… Протасов?
— Да, Григорий Протасов. Он не только с зажимами… Он как-то… придумал подставку для столов с «плавающим» винтом. Чтобы ножки не шатались даже на кривом полу.
Кутузов усмехнулся.
— Гриша, да ты кладезь изобретений! Может, тебя к корпусу инженеров сослать?
Я развел руками.
— Да я и сам не знаю, откуда все это. Будто сам Протасов мне во сне шепчет.
Он посмотрел на меня чуть дольше обычного. Протер платком зрячий глаз. Коротко кивнул:
— То прибор мне двухлинзовый какой-то чудной подсовываешь, как бишь его название?
— Бинокль.
— Вот-вот. Потом предлагаешь такие вещицы, о которых мы тут слыхом не слыхивали. Точно что отправлю тебя после посольства в инженерный корпус!
И прищурил здоровый глаз. Вышло комедийно, да так, что я едва не прыснул от смеха.
Вечером меня остановил Иван Ильич. Он пригласил пройтись до Преображенской площади — якобы за новой курткой. Но я видел: неспроста.
Мы прошли по набережной. Воздух был сухим, колючим. Где-то лаяли собаки. Иван Ильич курил трубку, выпуская кольца пара в темноту.
— Слушай, Гриша, — сказал он. — Ты осторожней. Ты у Кутузова на глазах, это хорошо. Но и на мушке. Кто-то хочет, чтоб он в Турции остался. Навсегда.
— Доказательства?
— Только глаза. Но мне их хватает. Вчера за нами следили. А ночью кто-то копался у двора. Прохор спугнул.
— Думаете, Говорухин?
— Думаю, — кивнул он. — И не один он.
Я сжал кулаки. Внезапно понял, как тонко мы балансируем. Одна ошибка — и все.
— Что будем делать?
— Пока — наблюдать. Но если будет совсем туго — я рядом. Только ты мне знак дай. Шарик железный из кармана брось, и все пойму.
Я усмехнулся.
— Договорились.
Поздним вечером Кутузов читал отчёты. Я, сидя за вторым столом, чертил на листе от руки схему винтового домкрата. Казалось бы — мелочь. Но если поставить такой в повозку, можно без усилий приподнять борт или укрепить лафет. В нашей артели это было бы за счастье. Откуда была такая способность, чертить схемы, чертежи? Впрочем, я же в своем времени был мастером-станочником. На заводе числился в передовиках. Снимок висел на Доске Почета. А здесь рука сама выводила линии. И когда Кутузов подошел — я замер.
Он взял бумагу. Посмотрел. Хмыкнул.
— Что это?
— Сам не знаю, Михайло Ларионыч. Память что ли шутит. В детстве видел, может. Или приснилось.
Он кивнул.
— Не выкидывай. На Востоке любят хитрости. А вдруг пригодится.
Он вышел. А я смотрел на бумагу и понимал — началось.
Я начал внедрять технологии своего века. Тихо, незаметно. Почти незримо. Шаг за шагом. Медленно. И теперь пути назад не было.
* * *
На следующее утро перед нашим домом собрались подводы. Загруженные ящики, плотники, денщики, кучера. Все ходили с важным видом, перекладывали и сверялись со списками. Ростопчин лично проверял, как упакованы часы и меха, серебряные подносы и прочие подарки от государыни — все это должно было задобрить Порту в нашем посольстве.
Прохор в очередной раз поднимал ящик с меховыми накидками, когда произошла странность.
— Смотрите! — крикнул он. — Вот этого здесь не было!
Из-под подкладки на дне ящика выпал туго свернутый свиток. Я подхватил. Пахло серой и маслом. Развернул — внутри оказался небольшой металлический цилиндр, обмотанный фитилем. На боку — клеймо частной мастерской.
— Что это? — спросил Кутузов, выйдя на шум.
Я подал ему находку. С опаской, но все же подал. Иначе это показалось бы подозрительным.
Он осмотрел, понюхал, и, побледнев, отдал мне:
— Вынеси. Подальше. И потуши. Только осторожно.
Ступая на ватных ногах, я вынес сверток в сад и, накрыв одеялом, залил водой из ведра.
К вечеру стало известно: один из плотников — новенький, имя и записка — подделка. Сбежал, едва мы заметили находку. Больше его никто не видел.
— Это предупреждение, — мрачно сказал Кутузов. — Кто-то спешит проводить нас как можно скорее.
В тот же вечер приехал Платов, в походном мундире, весь в снегу, как с дороги.
— Ну здравствуйте, голубчики! — крикнул с порога, как будто не произошло ничего тревожного.
Обнялись с Кутузовым.
— Михаил Ларионович, я решил: поеду с вами. До самой границы, а там — видно будет. Нечего вам одним ехать с Григорием под шепот за спиной.
— Благодарю, Матвей Иванович. Только не угоди ты этим шептунам!
— Угождать не привык. И не начну.
Прохор подал чай. В камине трещали поленья. Пахло березой и дымом. Разговор шел неторопливо, с длинными паузами.
Кутузов достал тот самый список с подарками, обратившись к другу по оружию:
— Нас там нет. Зато есть меха, сабли и туляки.
Платов усмехнулся:
— Мы — особая графа. Нас не дарят. Нас боятся.
Позднее, когда гости разошлись, я стоял в конюшне. Прохор чистил сбрую, а я возился с фонарем. Свеча внутри коптила, свет мигал. Я чертыхнулся — опять дым. Все из-за короткого фитиля и слабой тяги.
И вдруг меня осенило. Я встал, отложил фонарь и, взяв лист бумаги, набросал простейший регулятор тяги — крошечную заслонку, которую можно двигать рычажком. Такой механизм я когда-то видел в детстве на заводе, когда меня водил туда мой отец. Механизм регулировал поток воздуха в печах.
