— А императрица что?
— И виду не подала. 'Ничего, говорит, Василий Яковлевич, я ведь ваших морских речений не разумею.
На этой веселой ноте беседа их прекратилась. Нарышкина отозвал в сторону князь адъютант Зубова. Сам фаворит появился в блистающем золотом зале вслед за адъютантом. Прошествовал со свитой мимо притихших дворян, припал к руке государыни. Атмосфера в бальном зале сразу изменилась. Кутузов спешно откланялся. После первого приема мы возвратились домой.
* * *
В Петербурге зима вступала в свои права. Воздух стал плотным, ледяным, пронизывающим. По утрам с крыш свисали прозрачные иглы, в переулках пахло дымом и копотью, а на улицах все чаще попадались шубы, в которые прятались отцы семейств, разносчики и чиновники.
Кутузов все еще оставался мрачным и молчаливым. Дни складывались в однообразную цепочку визитов, донесений, докладов. Назначение послом, которое так оживило придворные круги, самого Михаила Илларионовича не радовало. Он не любил суеты, тем более в городских покоях. Здесь все казалось ему фальшивым — лица, фразы, хлопоты. Даже золото обивки на креслах казалось не настоящим.
— Куда же девалась слава Измаила? — как-то буркнул он, сбрасывая сапоги. — Раньше у меня под командой был весь гарнизон, а теперь мне подсовывают список танцующих на приёме.
Прохор снял с него шинель, аккуратно повесил на крючок:
— Может, чаю, ваше превосходительство?
— Нет. Подай вина.
Мы сидели в казенном доме на Васильевском острове. Утро прошло в письмах, вечером нас ожидал очередной прием — на этот раз в доме канцлера Безбородко. Кутузов вытирал платком пот со лба, хотя в комнате было зябко.
— Гриша, — повернулся ко мне, — я ведь знаю, зачем меня шлют в Турцию. Думаешь, дипломатия? Черта с два. Им надо убрать меня отсюда.
Я промолчал. Он уже давно не ждал от меня ответов, только присутствия.
— Здесь стало слишком тесно для военных. Они боятся нас. Думают, если рядом с троном стоят те, кто с саблей в руке, то и трон качнётся. А мы, Гриша, не про трон. Мы — про честь. Про дело. Но им этого не понять.
В этот вечер Кутузов не пошел на прием. Вместо него отправили Федора Ростопчина. Михаил Илларионович заперся в кабинете и приказал никого не впускать.
Наутро к нему пришел с визитом Платон Зубов.
Он вошёл без стука, вежливо, почти любезно. На нём был модный сюртук с высоким воротом, обвешанным кучей орденов и регалий.
— Михаил Илларионович, — проговорил он, — отчего так поспешно покинули двор? Уж не я ли стал причиной тому?
И сразу без предисловий:
— Государыня надеется, что вы не станете медлить с отъездом. Турецкая дипломатия ждет, как мы понимаем.
— Порта всегда ждет, — отозвался Кутузов. — Но мои сборы зависят не от турецких политиков, а от Петербурга. Пока не будет доверенного списка сопровождающих и инвентаря подарков, я не сдвинусь с места.
— Разумеется. Все будет. Государыня просила также напомнить, что миссия чрезвычайно важна. От нее зависит мир на юге.
— Я сражался за этот мир, — мягко сказал Кутузов. — Теперь мне предстоит его уговаривать.
— Сражаться проще?
— Честнее.
Зубов улыбнулся — так улыбаются банкиры, отказывая бедняку в ссуде. Эта хитрая улыбка потом наделает еще много бед.
— Мы рассчитываем на вас. И, между прочим, на вашу… сдержанность. В Константинополе не любят резких жестов.
— А в Петербурге, выходит, любят?
— В Петербурге любят порядок.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Я стоял за портьерой, не попадаясь всесильному графу на глаза. А Зубов смотрел на будущего великого полководца, словно богомол на мелкую блоху. В этом взгляде было все: презрение, осторожность, расчет и что-то еще — будто бы Зубов проверял Кутузова на износ.
Когда фаворит ушел, Кутузов долго стоял у окна. Я вышел из-за портьеры.
— Нет, ты видел его, Гриша? Этот проходимец командует полками. Этот закулисный прихлебатель правит придворной службой! А нас отправляют туда, где нас не видно. Не потому, что не нужны — а потому, что помнят.
— Вы не один, ваше превосходительство. Хорошо, что нас не слышит никто.
Он посмотрел на меня и впервые за несколько дней слабо улыбнулся:
— Знаю. Потому и сдерживаюсь.
Пока Кутузов готовился к выезду, я пытался найти Говорухина. В канцелярии сказали, что майор покинул лазарет по выздоровлению и уехал в уездный госпиталь — якобы подлечиться окончательно. Мне это показалось подозрительным. Бывая на приемах во дворце вместе с хозяином, я часто слышал мельком, как адъютанты других генералов пересказывают друг другу нелестные заявления Суворова и Кутузова о высших чинах. Доносы Говорухина стали известны широкой огласке. И он был где-то в городе. Незримо. Тайно. Скрытно от глаз.
Однажды я заметил, как за нами шел человек в темном кафтане с перебинтованным плечом. Он держался на расстоянии, не приближаясь, но ни разу не свернул. Когда я оглянулся — исчез. Случайность? Может быть. Но я знал — в Петербурге случайностей не бывает.
Прохор, которому я велел держать ухо востро, однажды вечером сказал:
— Господин корнет… Кажется, я видел его.
— Кого?
— Того самого. Говорухина. В подворотне у дома Зубова.
У меня похолодело внутри.
— Он один был?
— Один. Стоял. Курил.
— Гляди в оба. Он еще даст о себе знать.
Вечером того же дня Кутузову принесли список подарков, утвержденный Канцелярией двора. Там были сабли, ткани, редкие меха, и даже часы с боем, отлитые в Туле. При каждом пункте — вес, стоимость, получатель. Все было учтено.
Кутузов передал мне бумагу.
— Посмотри, Гриша. Все как по учебнику. Только вот знаешь, чего тут нет?
— Чего, ваше превосходительство?
— Не чего, а кого. Нас с тобой тут нет. Нас списали в приложение. А ведь мы — главные подарки. Точнее, я подарок для Порты, а ты сувенир со мной в придачу.
Он хмыкнул. Потом помрачнел:
— Вот только не знаю — для султана ли, или для тех, кто хочет, чтобы мы туда не добрались. Кажется, нам готовят проводы.
Он сжал бумагу со списком подарков.
— Осталось узнать — кто именно из них не хочет, чтобы мы вернулись.
Глава 17
— Осталось узнать — кто именно из них не хочет, чтобы мы вернулись, — повторил Кутузов и сжал бумагу со списком так, что та хрустнула.
За окнами свистел ветер. Свет в комнате дрожал от огня в камине. Стены казенного дома скрипели под напором ветра. Все было чужим — даже тепло.
— Будь моя воля, я бы и не ехал, — сказал он вдруг, откинувшись в кресло. — Но воля давно не моя. Я теперь — шелковая лента на бархатной коробке с часами. Подарок. Украшение. Гриша, не нравится мне все это. Политика и посольство не моя стихия. Мне бы шпагу в руки, да коня резвого под ядрами…
Я не отвечал. В глубине души знал: Кутузов чувствует приближение чего-то большого. Тяжелого. Такого, что не описать словами. Он всегда чувствовал.
Вошел Прохор с очередным списком. За ним — письма из канцелярии. Один конверт был не запечатан.
— Что там? — спросил Кутузов.
— Ответ из штаба Платова. Донцы прибыли в Петербург, ждут вас. Просили передать, что с ними и Иван Ильич.
— Поехали к ним. Я лучше с живыми людьми побеседую, чем с бумажками.
На улице вьюга била в лица, будто нарочно старалась выбить нас из столицы. К утру замело лестницы, в подъездах щелкали двери, кряхтели извозчики, отряхивая лошадей от снега. Мы пробрались на Мойку, в дом Ивана Ильича, где у камина грелись донские офицеры.
Платов сидел у окна, как всегда в плаще, закутанном по-гусарски. Рядом с ним — мой старый знакомец, хозяин жилища. Подошел ко мне с радостью, будто мы не за одним столом пили в августе, а пережили вместе осаду где-то на другом краю света.
— Гриша! Да ты совсем обрусел. Жива ли еще табакерка от Потемкина?
Раскрыл объятия Кутузову, пока тот здоровался с Платовым. Перекинулся парой слов с Ростопчиным, и мы все уселись за длинный стол с рюмками и жирными пирогами. Говорили о дороге, о зиме, о том, что султан якобы обещал принять наше посольство лично. Потом все перешло на разговоры об оружии, лошадях, людях.
