— Да, его положение незавидное: человеку без малого сорок лет, а он все еще в наследниках ходит.
— Ты, Мишенька, съезди и в Гатчину. Во-первых, надо поздравить их: у Марии Федоровны летом родилась пятая дочь. А во-вторых, Павел Петрович всегда так внимателен ко мне на балах: подойдет, поговорит. Спросит о тебе. Не забыл, как мы детьми вместе играли на придворном театре, как танцевали и он всегда робел. Павел Петрович тепло вспоминает покойного братца Василия — Вася ведь частенько бывал у наследника. И к тебе Павел Петрович хорош. Он всех Кутузовых жалует. Съезди!
— Конечно, съезжу, — ответил Кутузов.
Встал, поцеловал всех. Предстоял визит во дворец.
— Прохор, парадный мундир мне! Гриша, ты тоже оденься по протоколу. К императрице идем на прием.
* * *
Государыня Екатерина встретила Кутузова по-простому очень радушно. Была внимательна, даже ласкова по-особому, как мне показалось. Я присутствовал в числе второстепенных офицеров, толкущихся во время выхода императрицы у задних стен огромного золотого зала. Приняв его благодарность за столь ответственное назначение, ее Величество участливо справилась о здоровье, не забыла спросить о семье, сказав, что видела недавно «свою тезку», Екатерину Ильиничну.
— Прекрасно выглядит супруга посла, — пошутила государыня. — Дадим звону Европе, как надобно одеваться столь высоким особам! Дадим звону, господа?
В бальном зале раздалась буря аплодисментов. Генералы, полковники, дамы, ухажеры, кавалеры орденов и прочие придворные особы с благоговением внимали каждому слову хозяйки России.
Кутузов не считал удобным спрашивать о самочувствии императрицы: она любила хвастать своим железным здоровьем и всегда подчеркивала, что ни разу в жизни не падала в обморок, как другие женщины. Как Елизавета Петровна к примеру.
Михаил Илларионович только как бы вскользь скромно заметил:
— Ваше величество одни знаете секрет вечной молодости…
Тут он лукавил. Сравнивать двух Екатерин не приходилось. Императрице было шестьдесят три года, а Екатерине Ильиничне — тридцать восемь.
Это замечание императрица приняла с признательной улыбкой.
Когда Кутузов в свою очередь спросил о Павле Петровиче, императрица с долей шутки ответила:
— Благоденствует у себя в своей любимой Гатчине, милейший Михаил Илларионович. Пока вы были вне Петербурга, целую осень каждый день палил из пушек… Расстучал мне всю голову своей пальбой!
— Его высочество всегда имел пристрастие к артиллерии, — с такою же улыбкой ответил Кутузов, вспомнив, как однажды в его присутствии Павел Петрович возмущенно говорил императрице о революции во Франции: «Не понимаю, чего толковать с этим сбродом людским? Я бы их тотчас усмирил пушками!»
А Екатерина тогда резонно заметила сыну: «Пушки не могут воевать с идеями!»
Михаил Илларионович знал, что Екатерина недолюбливает своей красивой, молодой, добродетельной невестки, жены Павла — Марии Федоровны, но вынужден был справиться и о ней. В толпе зашушукались. Золотые стены огромного бального зала отдавали эхом беседу.
Императрица досадливо махнула рукой:
— Что ей сделается? Рисует цветики да рожает детей! Она на это мастерица! Всюду таскает свой живот под юбками.
Екатерине было не по душе, что великая княгиня хорошо играет, рисует и вышивает на пяльцах.
Кутузов не стал углубляться в эту тему — и так было достаточно ясно: между «большим», петербургским двором и «малым», гатчинским по-прежнему лежит глубокая пропасть раздора.
Чтобы доставить императрице удовольствие, он спросил ее о внуках Александре и Константине.
Вот тут, как я заметил из своего угла, Екатерина сразу оживилась. Стала превозносить Александра — его красоту, обходительность, ум, его необычайные способности и таланты.
— Учителя и наставники не могут нахвалиться Александром, что он любит ученье. Много читает и никогда не бывает праздным. Мой Сашенька представляется необыкновенным, замечательным мальчиком, равных которому нет на свете.
Неглупая, рассудительная женщина, а вот об Александре судит, как всякая бабушка о родном внуке, — подумал я. — Впрочем, она ведь не знает, каким он покажет себя императором после ее смерти и краткого правления Павла. Из всех присутствующих на этом приеме, о таких фактах знал только я. Ну, или Григорий Довлатов, в теле которого мне приходилось жить в этом веке. Кому как.
О Константине императрица предпочла ничего не говорить: этого внука, как я заметил, она не любила. Зато точно такие же дифирамбы, как Александру, пела она его невесте, принцессе Луизе, которой исполнилось тринадцать лет.
— Вот милости просим, Михаил Ларионович, сегодня отобедать с нами, увидите эту восхитительную юную пару. Это Амур и Психея, — восторженно говорила Екатерина, провожая гостя, который уже стал откланиваться. — Нет, вы еще побудете с нами. Пожалуйста, генерал-поручик, не лишайте нас удовольствия. К тому же вы теперь господин посол.
В зале, смежной с «бриллиантовой», где обедала императрица, Кутузов застал несколько вельмож, приглашенных к царскому столу.
У окна стоял маленький, в тщедушном теле Николай Иванович Салтыков, главный воспитатель великого князя Александра Павловича, нервный, желчный человек. Его желтое лицо всегда кривила гримаса, которая сразу мне напомнила Говорухина. Уж не ему ли он посылал доносы? — мелькнуло в голове. Несмотря на нервозность, Салтыков считался самым ловким, пронырливым придворным. Отличительным свойством его характера была угодливость. Вот поэтому Екатерина сносилась с великим князем Павлом Петровичем через Салтыкова, а наследник через него же пересылал матери свои ответы. Салтыков имел свойство сглаживать семейные конфликты. В личной жизни Салтыков был беспомощен. Им безраздельно командовала его старая, своенравная, сварливая жена. Стоя у окна, он беседовал с генералом Протасовым.
У стола сидели, разговаривая, обер-гофмаршал князь Барятинский, вежливый, обходительный человек, и бездарный полководец граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин. За нерешительность на поле брани императрица называла его «мешок нерешимый».
Когда Кутузов вошел в залу, одновременно с ним как бы вкатился толстый обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин. Насколько я знал из истории, Екатерина считала веселость самой сильной стороной своего характера и любила веселых, остроумных людей. Она не выносила уныния и потому ценила Нарышкина за выдумку, за острое, меткое слово, за приятную шутку.
Он подошел к Кутузову, поздравил его с новым назначением, пошутив:
— Завидую вам. Увидите султанский гарем.
Кутузов в тон ему ответил:
— Я думаю, Лев Александрович, гаремов и в России не занимать стать! А вот расскажите, какие веселые истории приключились за последнее время при дворе? А то я отстал от светской жизни.
— Вы слыхали, как адмирал Чичагов докладывал ее величеству о своих победах над шведским флотом у Ревеля?
— Нет.
— Так извольте. Императрица захотела послушать об этой виктории от самого Чичагова — ведь он разбил втрое превосходящий флот шведов. Ей очень понравилось, что Чичагов, узнав о превосходстве шведов, сказал: «Ну что ж? Авось не проглотят! Подавятся!» Я Василия Яковлевича давненько знаю. Он — морской волк, ничего пресного не любит и в беседе тоже не жалеет соли. Предупредил об этом императрицу, но она отвечает, знаете что?
— Что? — рассмеялся Кутузов:
— Не извольте, Лев Александрович, мерить всех на свой аршин! Вот что. А я думаю, коли так, слушайте ж, ваше величество! Вот усадила она Чичагова рядом с собой и приготовилась слушать его рассказ. Сперва у адмирала был, так сказать, штиль — он вел рассказ спокойно и вполне пристойно. А как дошел до самой драки, то попал в шторм: пошел чесать по-морскому, по-боцмански. Ругательства так и поперли не к месту. Да еще при матушке.
— И чем же он сквернословил?
— Дескать, шведский король, распросукин сын, такой сякой, думал улизнуть от нас, ан не тут-то было. У меня не улизнешь, ублюдков сын! Я его, такого-растакого, как хряснул! Выпалил сгоряча и вдруг спохватился. Упал перед царицей на колени: «Виноват, матушка, прости меня, дурака! Я привык с матросами…»
