Микоян не стал опускать голову. Он с вызовом взглянул на Шелепина:
— А всё почему они произошли? Потому что оказались неэффективными результаты экономической политики Никиты Сергеевича. Вряд ли нам была необходима ликвидация личных подсобных хозяйств колхозников с резким сокращением поголовья скота. А это ознаменовалось спадом производства молока и мяса в личных подсобных хозяйствах на двадцать процентов. На двадцать! А перевод восьми с половиной тысяч хозяйств из статуса коллективных в статус государственных? А поднятие целины?
— Так вот на этих ошибках и надо учиться! Вот у нас случились пожары этим летом… И что? Мы снова будем вынуждены закупать пшеницу у Запада! А где наши с вами резервы? Такая богатая страна, а чуть ли не ходим с протянутой рукой… Пожары… Неужели нельзя было предусмотреть? Заложить фонды на всякие непредвиденные обстоятельства?
Члены партийной верхушки молчали. Что тут скажешь, если всё на виду и всё очевидно?
Зал замер. В густой, тяжёлой тишине были слышны лёгкие шорохи и приглушённый скрип кожаного кресла, в котором беспокойно повернулся один из секретарей.
Члены Политбюро избегали смотреть друг на друга. Одни уставились в лежащие перед ними папки, делая вид, что изучают документы. Другие делали вид, что поглощены курением, хотя сигареты в некоторых пальцах давно потухли. Третьи, откинувшись на спинки стульев, рассматривали узоры на столешнице, демонстрируя показное спокойствие.
Между некоторыми из сидящих промелькнули быстрые взгляды, после которых лица снова застыли в каменных, невыразительных масках. Слова висели в воздухе, постепенно формируясь в лезвия топоров. И неясно — на чью шею эти лезвия нацелятся.
Все понимали: Шелепин и Микоян затронули не просто ошибки, а системные провалы, которые давно стали открытым секретом в высших эшелонах власти, но о которых предпочитали молчать. Теперь же эти проблемы были выброшены на стол переговоров, заставляя каждого присутствующего невольно задаваться вопросом — а какую роль он сам сыграл в этих неудачах? И не прозвучит ли в следующий момент его собственное имя в контексте очередного провала.
Наконец, Косыгин произнёс:
— Кхм, всё это понятно, товарищи. Но, есть ли предложения, как это всё можно исправить? Или понадеемся на западных партнёров, позволяя им богатеть, а самим доедать крошки со стола?
— Хотите сказать, что мы сами помогаем капитализму? — скривился Шелепин.
— Ага, именно это я и хочу сказать, — кивнул Косыгин.
В зале зашумели. Поднялся гвалт. Все хотели под общий шумок выразить своё недовольство словами Председателя совета министров СССР. Выразить, но аккуратно, чтобы нельзя было притянуть за слова…
— Вот вы спрашивали по поводу предложений… — поднял руку Шелепин, успокаивая людей.
Он выждал паузу, поскольку то, что хотел сейчас сказать, должно было воспроизвести эффект разорвавшейся бомбы. Люди постепенно успокаивались, переводили внимание на Генерального секретаря.
Шелепин вздохнул и начал говорить:
— Дайте мне договорить, а потом задавайте вопросы! Итак, начнём. Нам нужен переход от плановой экономики к рыночной. Будет произведён постепенный отказ от жесткой плановой экономики и внедрение элементов рыночного регулирования. Это будет выражаться в децентрализации управления, предоставлении большей автономии предприятиям и поощрении частного предпринимательства! Однако, всё это под контролем государства.
Выпученные глаза. Приоткрытые рты. «Как у Гоголя: 'Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» — подумалось Шелепину.
— Нам нужны сельскохозяйственные реформы. Частично будет распущены некоторые колхозы, и внедрена «Система ответственности домохозяйств», которая позволит крестьянам самостоятельно управлять землей и продавать излишки продукции на рынке. Это должно резко повысить производительность в сельском хозяйстве. Таким образом люди получат деньги, а страна — продукты питания.
— Но… это же капиталистические условия! — воскликнул Суслов. — У нас же свобода, равенство и братство!
— По поводу свободы, равенства и братства…
Шелепин резко повернулся к Суслову, его глаза вспыхнули.
— Свобода? Равенство? — его голос прозвучал с горькой иронией. — А разве свобода — это когда талантливый инженер не может реализовать свою идею, потому что она не вписана в пятилетний план? Разве равенство — это когда ударник труда и лодырь получают одинаковую зарплату? Разве братство — это когда мы держим народ в нищете, прикрываясь красивыми лозунгами?
Он обвёл взглядом шокированный зал.
— Я говорю о социализме, который работает! О системе, где человек будет получать по труду, а не по разнарядке. Где крестьянин, вырастивший богатый урожай, будет жить в достатке, а не отдавать всё государству за копейки. Где завод сможет самостоятельно распоряжаться частью прибыли и развиваться.
— Но это… это ревизионизм! — попытался возразить кто-то из зала.
— Это прагматизм! — парировал Шелепин. — Прагматизм, который позволит нам догнать и перегнать Америку не на страницах газет, а в реальной жизни. Мы сохраним государственную собственность на основные средства производства, сохраним руководящую роль партии, но дадим людям экономическую свободу. Свободу работать лучше и жить достойнее.
Он посмотрел на бледное лицо Суслова.
— Михаил Андреевич, вы боитесь слова «рынок»? А что такое колхозный рынок? Это уже есть в нашей стране! Я предлагаю лишь расширить эту практику, дать ей государственную поддержку и направить в цивилизованное русло.
В зале снова поднялся шум, но теперь в нём слышались не только возмущённые, но и заинтересованные голоса.
— Товарищи! — Шелепин повысил голос, перекрывая нарастающий гул. — Мы стоим на пороге исторического выбора. Либо мы продолжаем двигаться по накатанной колее, которая ведёт нас в тупик, либо находим в себе смелость обновить методы, сохранив принципы!
Он оперся руками о трибуну, его взгляд стал пронзительным.
— Возьмите китайский опыт. Они сохранили партийное руководство, но проводят экономические реформы. И результаты налицо — рост производства, насыщение рынка товарами…
— Сравниваете нас с Китаем? — возмутился Суслов. — У них совершенно иная ситуация!
— Я сравниваю подходы, Михаил Андреевич! — твёрдо ответил Шелепин. — И предлагаю творчески осмыслить их опыт. Мы можем создать свою, советскую модель рыночного социализма!
В первом ряду поднялся седовласый член Политбюро:
— Александр Николаевич, но не приведёт ли это к расслоению общества? К появлению… нуворишей?
— А разве сейчас нет расслоения? — парировал Шелепин. — Разве партийная номенклатура живёт так же, как простые рабочие? Я предлагаю честную конкуренцию, где преуспеет тот, кто работает лучше, а не тот, у кого лучше связи!
По залу прокатился взволнованный шёпот. Шелепин понимал — он перешёл все допустимые границы, но отступать было поздно.
— Я предлагаю создать комиссию для изучения этих вопросов, — смягчив тон, продолжил он. — Не для немедленного внедрения, а для всестороннего анализа. Разве партия не должна искать лучшие пути построения коммунизма?
Эта последняя фраза несколько успокоила собравшихся. Идея комиссии — компромиссная. Но Шелепин знал: если комиссия будет создана, это уже будет победой. Первым шагом на пути к переменам, которые, как он верил, могли спасти страну от надвигающегося кризиса.
Да, предстоит набить немало шишек, преодолеть даже не тысячи, а миллионы сопротивлений на местах. По сути, надо было совершить новую революцию, только теперь уже в умах людей. Однако, оно того стоило!
Глава 25
На корабле «Королева Елизавета Два», идущем из Саутгемптона в Нью-Йорк, я с комфортом устроился в плетёном кресле возле борта. Далеко внизу через лунную дорожку переваливались волны, а в безоблачном небе неторопливо, подобно лайнеру, плыла луна.
Я сидел перед шахматной доской, расставляя фигуры и потягивая из бокала глинтвейн. Для остальной пассажирской публики на палубе было холодновато, поэтому все в основном тусили в ресторанах или барах. Кто-то отправился в кинотеатр, а кому-то приспичило тягать железо в тренажёрном зале на ночь глядя. Мне же было по кайфу уединиться и сесть перед шахматной доской, чтобы обдумать дальнейшие свои ходы.
