Она выбралась из войлока и стала обуваться. Расклад выходил простой, безо всякой хитрости: вязка держит, но тает быстрее обещанного. Значит — к тому, кто её клал. Благо повод имелся законный, лучше не придумаешь: печам ректора с утра полагались дрова, а дрова носила подручная истопника. То есть она.
— Серак. Если меня спросят, я...
— При дровах, — отозвался Серак из-за стеллажей. — Тут и спрашивать нечего.
У ректорской двери её ждали.
Ждали — громко сказано. Над притолокой, в тени, где ночь ещё не кончилась, висел огонёк — один. Вчера их было шесть — шестеро беглых слетелись светить человеку, который их не видит, — но к утру пятеро, как им и положено, разошлись по своим лампам. А этот остался. Сидел над дверью и ждал, как кот у миски: не просит, не трётся об ноги — просто сидит так, что мимо не пройдёшь.
Прикормили. На свою голову. Ты хоть не болтай, кому светишь, — у нас и без того гостей хватает.
Огонёк мигнул. Понимай как хочешь.
Ректор сидел за столом — одетый, причёсанный, прямой, как в приёмный день. Смотрел при этом в стену — спокойно и мимо всего. На столе перед ним не лежало ничего. Вчера он назвал это отдельным занятием. Судя по столу, занятие он осваивал всерьёз.
— Доброе утро, адептка.
— Доброе. — Она сгрузила дрова у очага. — Хотя это как посмотреть.
— Рассказывайте.
Она рассказала, как было: девять шагов, шесть, мерено трижды. Ректор выслушал не перебивая. Пальцы его лежали на самом краю стола — так кладут руки те, кому край заменяет горизонт.
— Быстро, — признал он наконец. — Быстрее, чем я считал. Что ж. Вчера я вязал на разрыв: рвал и вязал, на четыре вздоха, лишь бы легло. На разрыв кладётся скоро и горит скоро. Будем перекладывать на срок.
— На срок — это как?
— Это по камню. — Он повёл кистью, будто уже вязал. — Вчерашняя вязка лежит поверх холстины. Ткань — опора плохая: узел за неё держится, пока жива ткань. За камень узел держится годами. Холстину развернём, и я положу вязку по самой вещи. В обхват.
— А вчера по камню было нельзя?
— Вчера у меня было четыре вздоха. — Сказано было без обиды на себя: четыре так четыре. — Сегодня нужен час. Может, полтора.
— Час. А пока вы вяжете, старая снята.
— Да. И пока она снята, у вещи есть сторона. Те двое перестанут ходить кругами и пойдут прямо. Каждый час открытой вязки — день их дороги, отданный даром. Поэтому работаем быстро. И работаем в обед.
— Почему в обед?
— Потому что в обед машина молчит и очередь распущена. — Он чуть повернул голову к окну, на утренний звук двора. — Человек при машине всё равно услышит, что внизу переменился шаг: уши у него хорошие. Пусть услышит меньше. И пусть услышит из столовой.
Ставки он разложил, как дрова: поленом к полену, бери и топи. Одного полена в поленнице не хватало.
— Одному вам не увязать, — заметила Айра. — По камню, в обхват, не глядя.
— Одному — нет. — Спорить он не стал, и за это она его уважала. — Мне нужен мастер — снять крышку и держать холстину. Нужен кто-то, кто станет поворачивать вещь. И нужны глаза. Мои будут заняты.
Про собственные глаза он так ещё не говорил. Заняты — как бывают заняты руки или стол. Поправлять она не полезла: у нужды все слова хороши.
— Глаза будут. — И раз уж пошёл такой разговор, она выложила то, что носила с лета: — Вы — половина дела.
Пауза вышла короткая, в один вздох. Но уместилось в неё много.
— Вы украли мои слова, адептка?
— Взяла во временное пользование.
— Я тогда оговорился.
— Знаю. Потому и запомнила.
Он усмехнулся — коротко, краем рта. Оспаривать не стал и этого.
Очаг она растопила молча: огниво своё дело знало. Потом подошла к полке — той, где жили двенадцать книг и прибор, — и положила огниво на свободное место, с краю. Так, чтобы рука нашла не глядя.
— Огниво на полке.
Ректор повернул голову на стук — короткий, костяной стук железа о дерево.
— Значит, что-то переменилось.
И поди пойми, чего в этом было больше — вчерашней шутки или сегодняшней правды.
Переменилось. Вчера вы были должны мне огниво. Сегодня я вам должна глаза. Расчёт, как всегда, не в мою пользу.
В полдень над двором ударил колокол, и академия села есть.
Лучшего часа, чтобы пройти незамеченным, в сутках не водилось: вся академия смотрела в миски. Очередь у Корпуса распустили, машина молчала, и даже гул — вечный обеденный гул — шёл вполголоса, потому что рты были заняты.
Ректор шёл через свой двор как хозяин: не скоро и не медленно. Шаги от крыльца до колодца он не считал — эти шаги давно жили у него в ногах. Айра шла на полшага позади с вязанкой и работу имела одну: быть рядом и молчать. Со стороны — подручная тащит дрова, куда велено. А что человек впереди ведёт её, не видя ни двора, ни неба, — это со стороны не стоило ничего. Глаза, к слову, вообще переоценивают: пол-обеда глядело на ректора в упор, и хоть бы один что-нибудь заметил.
Запомни и этот день, Айра. Идёшь через двор при ректоре Архонтии, и глаза на вас двоих — твои. Растёшь. Раньше тебе доверяли, самое большее, котёл — и то под надзором черпака.
У кухонного крыльца, подальше от гула столовой, обедал с миской на колене лектор Эйн: стол его наверху который день держали счётные, а есть под шум он так и не выучился. При виде ректора он привстал.
— Господин ректор.
— Лектор Эйн, — узнал ректор по голосу, не сбившись с шага. — Как ваши книги?
— Листаются. — Эйн подумал и уточнил: — Всей стаей.
— Рад слышать, — отозвался ректор.
Айра поправила вязанку. Ей от этих книг радостно не было.
У колодца тем временем шла своя кампания: тройка нтаров засела за корытом с намерениями, понятными каждому, кто хоть раз оставил миску без присмотра. При виде ректора нтары окаменели. Ректор прошёл мимо, не удостоив их и поворотом головы. Нтары проводили его взглядами, полными нового, глубокого уважения: проглядеть засаду может всякий, а вот пройти сквозь неё, как сквозь пустое место, — это выучка.
У боковой двери нёс службу Отт — единственный человек на весь двор без миски: вся академия обедала, а лицо у порядка должно быть всегда, и сегодня оно было голодное. Ректору он вытянулся. Айру проверил взглядом по списку и, видимо, нашёл: при дровах, всё сходится.
В мастерской их ждали — все и молча. Кузня рядом стояла пустая: подручных Серак ещё с утра услал в город за песком, наказав без песка не возвращаться. Песок в городе водился, но, по слухам, не сразу.
Серак был при коробе, Тай при Сераке, Верен занял место у двери — снаружи, лицом ко двору, скучнее некуда. Скучное лицо у Верена было до безобразия заинтересованным.
Кот сидел на крышке. Когда Серак взялся за клинья, Кот поднялся, потянулся всем хребтом и перетёк на приступок у топки — сам, никем не прошенный, первый раз за сутки. Айра проводила его взглядом с уважением: раз начальство сошло само, значит, работам быть.
Дальше стало не до смеха.
Крышку сняли. Ректор нашёл короб рукой, прошёл пальцами по кромке и встал с длинной стороны.
— Порядок такой. Я снимаю старую вязку — узел за узлом: рвать больше нельзя, мне и вчерашнего хватило. Потом мастер разворачивает холстину, и я кладу новую. По камню, в обхват. Поворачивать вещь будете вы, адептка Ру, — по моему слову и только по нему. А вы, адептка, смотрите за всем и говорите мне, что видите. Даже если видите ерунду. Особенно если ерунду.
— А я? — спросил Верен от двери, не оборачиваясь.
— А вы смотрите на двор и мучаетесь молча.
— Уже, — согласился Верен.
Он начал.
Со стороны смотреть было не на что: стоит человек над свёртком, и пальцы его работают в воздухе, в вершке от холстины, — тянут, держат, отпускают. Самой вязки не видела даже Айра: зов она не тянула и тянуть не собиралась, счёт за него нынче кусался. Но по рукам было понятно, где что: где узел поддавался — пальцы отпускало, где упирался — они замирали и заходили с другого боку.
