у костра?
Он задумался. Вспомнил далёкие, почти забытые картинки: студенческие
костры, гитару, друзей, которые давно остались в другой жизни.
— Пели, — ответил он. — Только песни были другие.
— Споёшь? — попросила она. — Одну. Самую простую. Я хочу услышать, как
поют у тебя дома.
Лекс помолчал. Потом, словно решившись, тихо запел. Голос у него был
негромкий, чуть хрипловатый, но в нём звучала та особенная, тёплая
нота, которая появляется только когда поёшь для самых близких.
«Изгиб гитары жёлтой ты обнимаешь нежно,
Струна осколком эха пронзит тугую высь.
Качнётся купол неба, большой и звёздно-снежный...
Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!
Качнётся купол неба, большой и звёздно-снежный...
Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!
Как отблеск от заката, костёр меж сосен пляшет.
Ты что грустишь, бродяга? А ну-ка, улыбнись!
И кто-то очень близкий тебе тихонько скажет:
Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!
И всё же с болью в горле мы тех сегодня вспомним,
Чьи имена, как раны, на сердце запеклись,
Мечтами их и песнями мы каждый вздох наполним.
Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!»
Он пел негромко, почти шёпотом, и слова песни, странные для этого мира,
ложились на тишину зала, как падающий снег — мягко, неслышно, но
оставляя след.
Айрин слушала, затаив дыхание. Когда он замолк, она долго смотрела на
него, потом прошептала:
— Красиво... О чём эта песня?
— О том, что мы все вместе, — ответил он. — О том, что даже когда мы
теряем близких, мы собираемся у костра и вспоминаем их. И это помогает
жить дальше. И о том, как хорошо, что мы есть друг у друга.
— «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», — повторила Айрин,
пробуя слова на вкус. — Простые слова, а сколько в них... правды.
Она улыбнулась и поцеловала его в щёку.
— Спасибо, — сказала она. — Теперь и я знаю песню твоей родины. И она
мне нравится.
Угли догорели совсем. В зале стало темно, только слабый отблеск от
кристаллов на стенах давал чуть заметный свет.
— Пойдём, — сказала Айрин, поднимаясь.
Он встал, и они, взявшись за руки, пошли к выходу. В дверях Лекс
обернулся.
В зале было пусто и тихо. Только пепел от костра слабо серел в центре,
да на стенах мерцало оружие, поблёскивая в темноте. Пахло дымом,
травами, сном.
— Что ты видишь? — спросила Айрин, останавливаясь рядом.
— Дом, — ответил он просто. — Я вижу дом.
Она улыбнулась и, потянув его за руку, вывела в коридор.
Дверь за ними закрылась. В зале остались только угли, тишина и память о
сотне голосов, которые совсем недавно звучали здесь, сливаясь в единый,
тёплый гул.
Где-то за стенами выла метель. Но здесь, внутри, было тихо, тепло и
спокойно.
И это чувство семьи, единства и дома витало в воздухе, как невидимый
дым, согревая даже тех, кто уже спал.
А в маленькой комнате, которую они делили, Лекс и Айрин сидели на краю
лежанки, глядя друг на друга.
— Спой ещё раз, — попросила она. — Тот самый припев. Тихо.
И он запел снова, совсем тихо, почти без голоса, только напев:
«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались...»
Айрин, слушая, засыпала у него на плече.
За стенами выла метель. Но здесь, в их маленьком мире, было тепло.
И завтра наступит новый день.
Интерлюдия 4. "Грым 2". Искра в тишине
Месяц Дурин, 2001 г. Э.С.
Время: Несколько недель спустя
Место: Глубинные уровни Старого Города («Гнездо») — ниже тех мест, куда добирался Лекс
Время здесь текло иначе. Грым давно перестал пытаться его измерять — чёрточки на стенах множились, но ни одна из них не приближала к ответу. Были только сон, еда, путь и снова сон. Иногда он думал, что сам стал частью этого места — таким же древним, забытым, медленно превращающимся в камень.
Тепло в груди, оставленное кристаллом-учителем, не исчезало — оно стало частью его самого, тихим, ровным пульсом, который Грым почти перестал замечать. Почти. Но когда становилось совсем невмоготу, когда темнота давила на глаза, а тишина — на уши, он клал руку на грудь и чувствовал этот слабый, успокаивающий ритм. Там, в глубине, кто-то был. Кто-то ждал.
Голос молчал уже много дней. Грым не тревожил его — решил, что учитель устал или просто наблюдает. Он привык к одиночеству, научился с ним дружить. Но сегодня, стоя на пороге огромного зала, он почувствовал, как тепло в груди вдруг дрогнуло, пульс участился.
— Ты чувствуешь это? — раздалось в голове. Тихий, скрипучий голос, почти забытый за недели молчания.
Грым вздрогнул от неожиданности. Сердце заколотилось.
— Учитель? Ты здесь!
— Я всегда здесь, маленький воин, — ответил голос, и в нём послышалась усталая усмешка. — Просто копил силы. Говорить с тобой... непросто. Это требует энергии. А здесь, внизу, её немного.
— Я думал, ты ушёл, — прошептал Грым, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Думал, я один.
— Один? — Голос помолчал. — Ты никогда не был один. Я просто ждал, когда ты перестанешь бояться. Ты перестал. Я горжусь тобой.
Грым улыбнулся. Впервые за многие дни — по-настоящему, тепло.
Зал, в который он попал, поражал размерами.
Куполообразный потолок уходил в непроглядную высь, и свет фонаря терялся там, не в силах достичь вершины. По стенам, ровными рядами, тянулись ниши. В каждой — механизм. Не дроид, нет. Нечто большее. Грым насчитал не меньше сотни — огромные, в рост человека, конструкции, напоминающие скелеты каких-то фантастических существ. Металлические рёбра, сочленения, пустые глазницы сенсоров.
— Зал Ожидания, — тихо произнёс голос. — Здесь законсервированы боевые единицы. Они ждали приказа много тысяч лет.
— Они опасны? — Грым невольно попятился.
— Нет. Их кристаллы питания истощены. Это просто... памятники. Как те, наверху. Но смотри внимательно. В центре — кое-что другое.
Грым медленно прошёл вдоль ряда, касаясь пальцами холодного металла. Под рукой он чувствовал слабую вибрацию — не жизнь, но её отголосок. Ожидание.
В центре зала возвышался постамент. На нём, в коконе из светящихся нитей, покоился дроид. Не такой, как те, что стояли в нишах, — меньше, изящнее, с множеством тонких манипуляторов, похожих на пальцы. Его корпус был испещрён царапинами и вмятинами, одна секция отсутствовала вовсе, открывая взгляду путаницу проводов и микросхем. Но главное — в его груди, за прозрачной пластиной, слабо пульсировал кристалл. Не мёртвый, как у остальных, а живой. Редкие, прерывистые вспышки света.
— Ремонтный дроид малого класса, — сказал голос, и в нём послышалось что-то похожее на удивление. — Они были самыми живучими. Этот... он ещё держится. Но его память повреждена, процессоры перегреваются. Он умирает.
— Можно его спасти? — выдохнул Грым.
Долгая пауза. Тепло в груди пульсировало сильнее.
— Можно попытаться, маленький воин. Но это будет трудно. У тебя нет ни схем, ни инструкций. Только твои руки и мои подсказки. Хочешь попробовать?
Грым посмотрел на свои руки. Перепачканные, в мелких царапинах, но сильные. Руки кузнеца. Руки его отца.
— Хочу, — сказал он твёрдо.
В одном из боковых ответвлений зала обнаружилась комната — не то мастерская, не то склад. Там были инструменты: паяльники с кристаллическими наконечниками, тонкие щупы, мотки проводов, запасные детали в герметичных контейнерах. И главное — несколько небольших ремонтных дроидов, сложенных в углу, как ненужный хлам.
Грым поселился в этой комнате. Спал на куске мягкого материала, похожего на резину, ел синтезаторные брикеты (их запас в рюкзаке таял, но голос молчал, и Грым не знал, где искать новый синтезатор), пил воду из фляги, пополняя её из найденного здесь же крана.
