Три дня Кутузов скорбел. Три дня был хмурым, печальным. А Павел тем временем, обозленный на своих недавних вероломных союзников Австрию и Англию, стал готовиться к войне. Он сформировал две армии — в Литве и на Волыни — и назначил командовать первой графа Палена, а второй — моего хозяина. Желая испытать полководцев в действии, Павел назначил на 1 сентября 1800 года осенние маневры в Гатчине. Здесь Пален должен был выступать против Кутузова.
Маневры прошли великолепно. Кутузов внутренне потешался над всеми эволюциями войск, которые следовали не петровским и суворовским, а прусским канонам, но не перечил им, понимая, что это лишь маневры. В сентябре 1800 года, в день окончания военных маневров в окрестностях Гатчины, император лично вручил ему Орден Святого Андрея Первозванного. В декабре Павлу пришла на ум оригинальная мысль.Так как европейские государства не могли прийти к соглашению, то он предложил организовать между главами государств поединок.
— Пусть по примеру древних рыцарей государи решают споры на поле! — говорил Павел.
Своими секундантами в этой дуэли он выбрал генералов Кутузова и Палена.
Из рыцарского поединка царей не получилось ничего, но Михаил Илларионович еще раз убедился, что император Павел ценит его. Хотя и был своеобразно безумен.
И в этом же году, благодаря интригам своих сторонников, братья Зубовы были возвращены ко двору. Платон Александрович получил чин генерала от инфантерии, возглавив Первый кадетский корпус. Я краем уха слышал, как был недоволен Иван Ильич, а еще больше был огорчен Платов. Но Кутузова эта новость не удивила.
— Все мы знаем переменчивость характера государя, — усмехался он в кругу друзей. Подслушивать тут было некому. Говорухин с Дубининым канули в вечность. — Сумбурность решений нашего императора всем известна, господа. Потому Зубов опять на коне. Но, надолго ли?
Глава 23
С начала февраля Петербург будто застыл в тревожном оцепенении. Павел Петрович, не дождавшись весны, торопливо переехал из Зимнего дворца в новый, еще пахнущий сырой штукатуркой Михайловский замок, воздвигнутый по его личному замыслу и распоряжению на месте старого Летнего дворца.
Процесс переезда занял несколько дней. В основном перевозили военное имущество, и как мне потом стало известно, даже шлагбаумы с полосатыми будками.
«Дому Твоему подобает святыня Господня в долготу дний», — значилось над входом, будто в напоминание и самому царю, и всей России: этот дом должен быть вечным. Однако красная, резкая краска фасада, избыточная бронза, коридоры без логики, лестницы без меры — все в этом дворце казалось Михаилу Илларионовичу архитектурным беспокойством, перенесенным в камень. И, кажется, не он один так думал. Но, разумеется, никто не решался сказать это вслух.
Кутузов, как человек государственный, не жаловался. Он снова стал лицом приближенным. С первых же дней Павел приглашал его к обедам, иногда к ужинам. Случалось, звали и Платова с Иваном Ильичем. Павел благоволил, выказывал расположение, а однажды даже при встрече подал Михаилу Илларионовичу руку — жест, который сам по себе уже заставлял встрепенуться столицу. Император подал руку простому полководцу? Да не просто государь, а сам Павел? Этот сумасбродный правитель, у которого семь пятниц на неделю? — судачили на рынках, в лавках, в артелях.
Однажды утром, возвращаясь из замка, Кутузов на Невском случайно столкнулся с каким-то чиновником. Фамилии я не помнил, он был еще при свите турецкого посольства, редко попадаясь мне на глаза.
— Что ж ты, друг мой, не навещаешь? — спросил его в шутку Михаил Илларионович, хлопнув по плечу.
Тот ответил, что теперь, при новом режиме, почти каждый день проводит либо в Главном штабе, либо на парадах со смотрами.
Вечером на Смольной объявился Платов. После утренней разводки, с военной прямотой заявил, что у него есть к Михаилу Илларионовичу и ко мне «дело особое, почти по душевной части».
— Надо бы, — сказал он, — кое-кому честь вернуть, а кое-кому — сбить спесь. Будет переворот. Не сегодня. Не завтра. Через пару дней, пока все соберутся у Зубова. Место уже подыскали. Так мне доложил один из приближенных графа.
— А что думает царь? — осторожно спросил я.
— Павел Петрович не знает. Если узнает — сочтет военной подготовкой, — усмехнулся Платов. — А у тебя, кстати, перочинный пробойник в трости — из твоей выдумки?
Я кивнул. Простенькая штука — разметить кожу или бумагу — но полезна. Всякие такие мелочи Кутузов теперь упоминал и при Павле, вскользь, за столом, между устрицами и каштанами.
И вот настал вечер 11 марта.
Михаил Илларионович пригласил меня сопровождать его на ужин к императору. Сначала я хотел отказаться. Слишком холодно было смотреть в глаза этому нервному человеку, держащему в руках судьбу половины Европы. Но Кутузов настаивал.
— Надо тебе это видеть, Гриша, — сказал он. — Понять, как меняется Россия. А потом мы с тобой потолкуем. У Платова на раннее утро дела намечены.
Дворец встретил нас сквозняками. Полосатые будки торчали на каждом углу. Сырые стены отливали влажным блеском. Люстра коптила. В углах наметало инеем. И как парадокс, все сияло: фарфор, бронза, лакированные стулья, новые мундиры. Как будто сама суть монархии пыталась защититься от сырости, от сквозняков, от времени. Павел явился к ужину в неожиданно хорошем настроении. Шутил, говорил громко, даже смеялся. Похвалил новый сервиз с изображениями Михайловского замка — на этих тарелках замок выглядел идеальным. Вспомнил какой-то армейский анекдот. Велел подать больше вина, хотя сам был умерен в напитках. За столом все были особенно осторожны. Только Александр сидел мрачнее тучи. Что-то в его лице напоминало Екатерину. Тот же взгляд — насмешливый и упрямый.
Император говорил о своем сне, о тесном кафтане, в который будто бы его одевали. Александр, не смутившись, ответил, что к прибыли. Павел улыбнулся.
— Как бабушка твоя надвое сказала!
И вдруг, уже под занавес ужина, когда разговоры стали мельчать, а камер-пажи начали собирать посуду, Кутузов услышал тихий голос у себя за спиной. Я за столом сидел рядом с хозяином, поэтому кое-что уловил:
— Михаил Илларионович… завтра с утра будьте особенно осторожны, — прошептал незнакомец. Его лицо виднелось мне в зеркале. То ли Пален, то ли кто из зубовцев. Успел только мельком разглядеть фигуру в мундире с тугими пуговицами. А когда мы уже прощались у парадной лестницы, где привычный холод пробирал до костей, вдруг раздался чей-то голос в толпе офицеров:
— А Зубов уже вернулся в Петербург, не слыхали?
Кутузов посмотрел на меня. И в глазах его было все: досада, тревога, азарт. Мы возвращались, когда Иван Ильич нагнал нас на углу у Марсова поля. Лицо бледное, губы сжаты.
— Михайло Ларионович! — Он перехватил друга за локоть. — Есть то, чего ты еще не знаешь. Слушай.
Отошли чуть в сторону, в портик дома статского советника, где было темно и тихо. Там он, продолжая держать моего хозяина за локоть, проговорил хриплым голосом:
— Один из камердинеров Зубова… ты его видел, в синих лентах… был в Михайловском. Видел все, когда это случилось. Рассказал мне только что. Считай, как исповедь.
— Ну? — спросил Михаил Илларионович. — Помилуй бог, Ванечка, не тяни, голубчик. Что произошло?
Вот оно! — мелькнуло у меня стремительной мысль. Убийство императора. Переворот! Колесо истории не сошло со своей колеи. Хронологически все происходило, как подобает. Пресловутый «эффект бабочки» еще не вступил в свое существование. Мои внедрения простейших разработок своего времени пока не нарушили ход истории.
Иван Ильич глубоко вдохнул, словно ныряя, как когда-то нырял я на пари. Точнее, не я, а Довлатов.
— Все началось около одиннадцати вечера, — лихорадочно быстро заговорил Иван Ильич, оглядываясь с опаской. — Когда вы ушли и прием закончился, Павел уже лег спать. Замок охраняли плохо — многие были в заговоре. Граф Пален, Зубов, Панин, Бенигсен — все они действовали в одну ночь. Офицеры, перебравшие в казармах водки, прошли в замок, прикрываясь ложным приказом. Они кричали, что идут по воле императора — сам Платов, кстати, их не видел и не ведал, что там творится. Или притворялся. Скорее всего второе, поскольку он принимал участие потом в избиении Павла.
