— Что дальше? — весь подобрался Кутузов.
— Открыли дверь опочивальни. Павел вскочил. В одной ночной рубашке, в чепце. Попятился. Заорал: «Что вам нужно? Я — ваш государь!» А Бенигсен ему: «Вы — арестованы!»
— И что же?
— Павел бросился к камину, хотел схватить шпагу. Не успел. Кто-то ударил табакеркой по затылку. Сильно. Он упал, застонал, начал звать Александра, сына. Его стали душить. Шарфом. По другим слухам — ремнем от мундира. Брыкался. Вскрикнул один раз, потом только хрип. А один, мерзавец, сказал: «Хватит. Он уже в аду». Вот так и умер.
У Михаила Илларионовича вырвался тоскливый вздох.
— Как и шептал мне тот незнакомец. Переворот, братцы мои!
— А Зубов? — спросил я Ивана Ильича.
— Говорят, не прикоснулся. Только смотрел. Но это он всех собрал. Он, Пален и Панин. Без них не было бы ничего. Потом Зубов сам открыл окно, вышел в галерею и сказал стражам: «Император более не нуждается в охране». И ушел. Как будто из театра.
Я молчал. Слова в горле стали чем-то вязким, почти физически ощутимым. История продолжала свои обороты. В этот миг, мне отчего-то не к месту вспомнилась моя дочурка с женой. Пока Иван Ильич вводил Кутузова в курс дела, я мысленно поблагодарил судьбу, что «эффект бабочки» еще не свершился. Все совпадало по датам. Убийство и свержение Павла произошло строго в хронологическом порядке. А что это значит? Это значит, что я когда-нибудь смогу вернуться назад в свое время, и застать ту минуту на море, когда меня накрыла штормовая волна. Дорогие моему сердцу жена и дочурка ничего не поймут, где я пробыл столько лет. Там для них пронесется минута.
Так, собственно, я утешал себя, пока Иван Ильич добавил тихо:
— Все решилось за пять минут. Пять минут, и нет империи. Все начинается сызнова.
Мы стояли в темноте. Мороз пощипывал пальцы. Где-то вдалеке скулила собака. А потом тишина. Петербург уже знал. Но не все. Знали лишь те, кому положено знать.
* * *
На следующий день, 12 марта, Кутузова подняли с постели в нижнем белье. В седьмом часу утра к нему приехал офицер от петербургского генерал-губернатора графа Палена с извещением о том, что в десять часов утра надо явиться в Зимний дворец для присяги императору Александру Первому. Я присутствовал, проводив гонца к хозяину.
— А где же император Павел? Что с ним? — притворно спросил Кутузов.
— Скончался апоплексическим ударом! — весело ответил офицер и заторопился к выходу: ему нужно было успеть оповестить еще половину столицы.
Услышав ответ офицера, из спальни в халате выбежала к мужу Екатерина Ильинична:
— Что случилось?
— Императора убили, — ответил Михаил Илларионович, в раздумье расхаживая по кабинету.
— О боже! — всплеснула руками она. — Когда?
— Сегодня ночью. Как только мы вернулись с приема. Вон, Гриша, не даст мне соврать — мы нечто подобное предполагали давно.
Я кивнул.
— Кто убил? — зашлась она женскими слезами. Впрочем, не такими уж откровенными — чисто для проформы.
— А вот это мы скоро узнаем. Должно быть, гвардейцы, кто же еще? Как нам показывает история с тремя государынями, только гвардейцы способны на такой переворот.
Екатерина Ильинична опустилась на стул. Не могла справиться с потрясением. Михаил Илларионович продолжал ходить по комнате.
Заговор против императора Павла как-то прошел мимо него и меня. Два последних года мы почти не бывали в Петербурге — служили в Финляндии и Литве. И только с прошлогодних гатчинских маневров, с августа 1800 года, Кутузов восьмой месяц жил дома. А я рядом с ним.
Мы, как и все, видели недовольство придворной аристократии Павлом, не раз слышали, как в кругу гвардейской молодежи высмеивались, порицались его странные нововведения и порядки.
На рынках говорили, что в императоре средневековый рыцарь уживается с прусским капралом. Смеялись меткому выражению Чичагова, который прозвал Павла «курносый чухонец с движениями автомата».
В последние месяцы недовольство императором заметно усилилось, но никто не посвятил Михаила Илларионовича в готовящийся заговор. Точнее, посвятил Иван Ильич с Платовым, но уже перед самым событием. И плюс тот незнакомец с медными пуговицами на мундире, которого я мельком разглядел в зеркале на приеме государя. Какой ему-то резон было посвящать Кутузова в дворцовый переворот? Он-то какую пользу имел от этого? Для меня так и осталась загадкой его таинственная личность. Больше я того незнакомца нигде не встречал.
— Как это Пален недоглядел? — между тем спросила Екатерина Ильинична.
Михаил Илларионович только хихикнул.
— Палена голыми руками не возьмешь: хитер. Еще неизвестно: то ли недоглядел заговора, то ли сам участвовал в нем. Павел Петрович зря уволил Аракчеева: тот был бы при нем как цепная собака! Охранял бы ценой своей жизни.
Екатерина Ильинична махнула рукой и вышла из комнаты. А Михаил Илларионович продолжал ходить из угла в угол, думая о случившемся.
…Еще не было девяти часов, когда Михаил Илларионович, спешно позавтракав и надев парадный мундир, направился в Зимний дворец. Мы ехали заранее, чтобы разузнать подробности «апоплексического удара». Новый адъютант Петр Петрович Коновницын остался за старшего во всех делах нашего общего хозяина. К Зимнему дворцу со всех сторон спешили приглашенные и неприглашенные, в экипажах и пешком. Ехавшие уже не боялись, что встретят на улице дозоры. Не боялись палок и обысков. Все безумства прежнего государя, казалось, испарились за одну ночь. Я с удивлением увидел, как дворянская молодежь уже сносит будки, ломает шлагбаумы. Караульные сами были рады помочь им. Весть о смерти неугодного никому царя мгновенно облетела Россию. На пересадочных станциях мчались гонцы во все стороны огромной империи.
Вот бы когда пригодилась глобальная связь, — мелькнуло у меня в голове, пока рассматривал из коляски, как сносят столбы ограждений. — Хотя бы тот же старомодный телеграф. Не предложить ли Кутузову? И тотчас оборвал себя. С ума сошел, корнет Довлатов? О каком, к чертям собачьим, телеграфе может быть речь, если не изобрели еще электричества? До Эдисона нам еще по истории, как рыть тоннель чайной ложкой до Китая.
А между тем площадь перед Зимним дворцом была сегодня похожа на потревоженный муравейник. Кареты, экипажи, коляски, кибитки курьеров, верховые лошади полицейских и ординарцев, столпились впритык друг к другу. К главному подъезду тянулась длинная вереница карет. Пришлось ждать очереди, медленно продвигаясь в толпе.
Над площадью висел немолчный гул голосов, слышались веселые возгласы, смех. Смерть царя не печалила народ.
К нам протиснулся Иван Ильич. Сразу выдал новость:
— Вот вам дополнение к слухам, что я уже рассказал вчера. Как оказалось позднее, из братьев Зубовых особенно отличился старший, Николай. Когда заговорщики, найдя императора Павла спрятавшимся за ширмой, на секунду растерялись, Николай Зубов ударил императора.
— Хм-м… — поделился мыслью Кутузов. — А ты знаешь, Ванечка, когда-то он первый принес Павлу императорскую корону. — Вздохнул, махнув рукой обреченно. — А теперь первым принес ему смерть.
— Так точно, — подтвердил Иван Ильич. — Следом за Николаем Зубовым на царя кинулся полковник Яшвиль. Мстил за то, что Павел огрел его на вахтпараде палкой. Представляешь, Михайло Ларионович? Просто за то, что государь шлепнул тому по макушке.
— А что потом?
— А потом бросились все. И пошло-поехало! — сказал, улыбаясь, Иван Ильич. — Но версий сейчас много. Все заговорщики укрылись на время, а рассказы ходят такие: якобы государь вечером после нашего приема перенес постель в малую комнату на первом этаже — ту, где теперь бюро хранят. Стал бояться, запираться изнутри.
— Он не без оснований боялся, — заметил Кутузов.
— Да. Дверь заговорщикам открыл офицер из дежурной смены. В замке тогда был Пален, Зубов, Панин, и Беннигсен — этот немец в нашей службе, человек прямой, но не жалостливый. Ворвались без объявления. Павел спал. Проснулся от топота. Попытался спрятаться — одни говорят, за камином, другие — за портьерой.
