Айра прикинула, что будет, если лом войдёт под колено основателю.
Прикинуть не вышло. Она не знала. Ректор — и тот не знал: отец оставил ему имя и запрет, а про лом в запрете не было ни слова. Вязка держит, пока печать под властью Дейнов. Власть ли это — лом под колено, никто не проверял. И узнавать, что там про лом, посреди двора, при мисках, ей не хотелось ни капли.
— Копать во дворе запрещено, — объявил Отт.
— Мы не копаем, — возразил лектор Эйн. — Мы переносим.
— Переносить прочее без распоряжения запрещено.
— Прочее? Это основатели!
— В листе — прочее.
Первокурсник тем временем уже загнал лом под плиту — туда, где колено уходило в брусчатку, — и налёг. Лом не пошёл. Налёг всем, что у него было, а было немного.
— Не идёт, — сообщил он с некоторым облегчением. — Как в железо.
Второй взялся за кол.
Айра стояла в трёх шагах, среди людей Марги, и была в этом дворе никем — подручная с дровами, а таких во дворе ещё десяток. Никто — это удобно: никого никто не слушает, зато и не проверяет.
— У нас говорили, — обронила она прачке, не тише и не громче, чем говорят про погоду, — кто их с места стронет, тот за них и достоит.
Прачка повторила это парню с ведром. Парень — тому, кто держал бадью. От бадьи пошло по кольцу — так же, как вчера пошли «основатели», — и до первокурсника с колом дошло раньше, чем он успел им замахнуться. Кол он опустил аккуратно, как опускают чужое, за которое ещё и спросят.
— Кто говорил? — спросил лектор Эйн, и глаза у него были уже не здесь.
— Все, — ответила Айра. К этой минуте так оно и было.
— У нас в Клинке тоже так говорят, — поддержала Тай. Твёрдо и, к несчастью, от души.
— С каких пор?
— Да сколько я себя помню!
Этого уже никто не слушал. Кольцо жило поговоркой, обкатывало её, добавляло: «достоит» — это, стало быть, триста лет, не меньше, и без ковша. Лектор Эйн достал грифель и записал на полях хроники — мелко, бережно, как записывают то, что прожило дольше тебя.
— Предание, — выдохнул он. — Народное. Про это надо сверить с хрониками.
Хроникам для сверки требовался покой, и перенос откладывался. Первокурсники Архива унесли лом и кол обратно в конюшню с лицами людей, которых спасли от подвига. Подвиг — ноша тяжёлая, а лом ещё тяжелее, и оба, судя по лицам, успели это понять.
— И стоять за прочее — тоже запрещено, — добавил Отт для порядка. Тем и закрыл.
Хорошая академия. Врать здесь — одно удовольствие: тебе ещё и помогают.
Обратно она пошла мимо столба с доской — не нарочно, так лежала дорога к кухне. Под доской, где в обычные дни фонд Тевра принимал благодарности, старшие ставили: до снега простоят ли, будут ли лица, примут ли пирожок — и присоединится ли к основателям Стихоплёт. На «присоединится» ставили охотнее всего: в нише у ворот ему тесно, а у колодца — простор и компания. Тевр был в поле, и без него ставили на слово — а слово, в отличие от Тевра, кто сколько поставил, не помнило. Кессельроде стоял тут же, со свитой, и не ставил — слушал. Наследнику охотников это шло.
— А на то, что пойдут? — спросил кто-то из его свиты, в красном, со смехом.
— На это не ставлю, — отозвался Кессельроде, не оборачиваясь.
— Отчего?
— Некому будет платить.
Смеялись все, и Айра тоже посмеялась — в самый раз, не больше: шутка-то была про неё.
Походили уже. Хватит с меня.
Арден ел на пороге кухни, на своём краю, — и она прошла мимо, как проходили все. Спохватилась уже у поварни: кого это она сейчас видела? Ну да, его. Ест — и хорошо: хоть кто-то во дворе сегодня занят делом.
Дрова она в конце концов донесла до кухни — всё-таки за дровами шла.
День она отходила крышами — по должности и чтобы не стоять внизу с открытым ртом, как все. Сверху двор был виден целиком, и двое у колодца тоже: меньше, чем снизу, но не безобиднее. К обеду очередь к ним поредела — первокурсников разобрали по классам, — зато потянулись взрослые. Кастелянша принесла и постелила у каменных ног половичок, и подходившие с подношением стали вытирать ноги. Кто-то из дворни примерился прислонить к спине Ковшового метлу.
— К прочему не прислонять, — отрезал Отт спиной. Слышно было и на крыше.
Метла ушла обратно. Верен всё ходил кругами с листом. Кругов стало больше, лист — короче: он теперь не писал, а сверял.
В обед она зашла к ректору — развести огонь: в комнатах с утра было холодно, а сам он огня не видел и потому не помнил. Он спал в кресле — сидя, не откинувшись, как засыпают те, кто не собирался. Будить она не стала. Уложила дрова, высекла огня, дождалась, пока займётся, — и ушла, оставив ему вместо себя треск: пусть проснётся не в тишину.
После обеда двор ахнул ещё дважды — уже без неё. Что там приняли и кто, она с крыши не разбирала. Дальше оно шло само, она же сама и предсказала.
К воротам она пришла в сумерках, со свечой из ящика: без неё фонарь в нише стоял бы тёмным, а помнила об этом как следует в академии она одна.
Ворота в этот час обычно пустели. Сегодня у них стоял возчик с телегой сена — стоял давно, судя по тому, как лошадь успела вытоптать под собой круг. Возчика Айра знала в лицо: он возил сено, сколько она тут была, и всякий раз, подъезжая к воротам, слезал и вставал за лошадь — пережидал. Строфа его настигала и там, но за лошадью, как он, видимо, считал, всё-таки не так обидно.
Сегодня он стоял на виду. Посреди ворот, шапка в руке, лицо ожидающее.
— Третий раз подъезжаю, — сообщил он Айре, потому что больше жаловаться было некому. — Ни слова. Что я ему, не человек? Сено я ему, что ли, не то привёз?
— Он не в голосе, — утешила Айра.
— Триста лет был в голосе. — Возчик надел шапку. — Обидно, между прочим. Всякому — стишок. А мне ничего. Я, может, привык.
Он повёл лошадь во двор сам — молча, без строфы, будто в сарай: туда входят не здороваясь, потому что здороваться там не с кем. У арки оглянулся — ниша молчала.
— Входящий с сеном, замри, — окликнула Айра его в спину, потому что больше было некому. Он замер: привычка. — Пред тобою чертог. Сено сухое, лошадь ничего, воз хорош. — Тут у неё кончилось, и она честно доложила: — Дальше про ворота, но я не помню.
Возчик снял шапку — тоже по привычке — и подумал.
— Не рифма, — оценил он со знанием дела: за столько лет у этих ворот он в стихах понимал. — Но приятно. Спасибо. — И повёл лошадь дальше уже как к людям.
Айра откинула дверцу фонаря и вставила свечу. Огарок вынула, размяла новый фитиль, чиркнула кресалом — руки были заняты, и говорить от этого делалось проще. Так она и делала всё лето: не со статуей разговаривала — с фонарём.
— Слышал? — спросила она фонарь.
Камень не отозвался. Но веки, судя по звуку, поднялись.
— Ну и не смотри так. Человек три раза подъезжал. Кто-то же должен был.
— Слышал, — отозвался камень. Глухо, издалека. — Достойно.
Айра чуть не уронила огарок.
— Что — достойно?
— Стих. Твой.
— Там рифмы не было. Возчик сказал.
— Возчик прав. — Веки скрипнули. — Рифма — не стих. Стих — это когда останавливаются. Он остановился?
— Остановился. Шапку снял.
— Значит, стих.
Она помолчала, поправила свечу в фонаре. С фонарём говорить было проще, но фонарь на такое не отвечал.
— А триста лет тогда на что? «Чертог» с «воротами» всё лето сватал. К «Торпу» всё утро рифму искал — очередь в воротах стонала.
— «Замри» — первое слово. Оно и есть стих. — Он подумал. — Остальное — чтобы стоять было не обидно.
Вот оно как. Всё лето она думала, что он их задерживает. А он их занимал.
— Поворот, — предложила она.
— Что?
— Рифма к «ворот». Поворот. Бери, мне не жалко.
Пауза вышла долгая, свеча разгорелась. Где-то за спиной, у колодца, кто-то повесил ковш на меч, и ковш звякнул о камень — далеко, по-домашнему.
— «Поворот». — Он покатал слово, как катают за щекой камешек. — Хм.
— Не подходит?
