Люди расступались перед ним — кто с опаской, кто с любопытством. Лаэрон, стоявший у входа в кузницу, шагнул навстречу.
— Терн. Лес прислал тебя?
— Лес слышал, — ответил сильван. Его голос звучал как шелест листвы. — Лес видел. Ваша победа отозвалась даже в самых глубоких корнях. Нергал изгнана, и её тень больше не падает на наши рощи.
— Мы рады, что лес на нашей стороне, — сказал Лекс, подходя ближе.
— Лес не на чьей-либо стороне, — покачал головой Терн. — Лес просто есть. И он помнит. Вы спасли мир от тьмы — пусть не навсегда, но на время. Сильваны не будут воевать на чьей-либо стороне, но мы не забудем этого.
Он перевёл взгляд на Айрин. У её пояса висел мешочек с Мохом Кроны — тот самый, что он подарил ей в Лесном дворце.
— Я вижу, мой дар пригодился, — сказал Терн. — Мох Кроны отгоняет эфирных тварей. Пока он с тобой, мелкие порождения тьмы не посмеют приблизиться. Береги его. Он — частица леса, которая теперь с вами.
Айрин коснулась мешочка.
— Спасибо, Терн.
Сильван кивнул — и исчез так же бесшумно, как появился. Только лёгкий аромат лесной свежести напоминал о том, что он здесь был.
К полудню дозорные заметили движение на горной тропе.
— Неужто опять наёмники! — крикнул кто-то со стены. — Идут от Механоса.
Проверив, кто такие, их пропустили в крепость, конечно, не всех, а только представителей. Но окружили с оружием наготове и нацеленными арбалетами. Ещё была свежа память о предательстве.
В ворота входили люди. Не наёмники — добровольцы. Ремесленники с мозолистыми руками, лекари с сумками, полными трав и бинтов, крепкие парни с самодельными копьями и топорами. Их было около трёх сотен — немного, но в крепость попали лишь несколько.
Впереди, на низкорослой лошади, ехала Мать Иллария. Её зелёный балахон был в дорожной пыли, лицо усталое, но глаза горели. Лекс подошёл, внимательно посмотрел на неё.
— Зачем пришли?
— Рагнар испугался, — сказала она, спешиваясь. — Он отправил послов к баронам ещё до битвы, хотел выторговать нейтралитет и золото. А когда узнал, что вы победили, — заперся в своей башне и затаился. Он — трус. Но не все в Механосе трусы.
Она обвела рукой своих людей.
— Я привела тех, кто верит в свободу, а не в золото. Кузнецы, лекари, строители. Те, кто готов работать, а не воровать.
Лекс шагнул к ней, протянул руку.
— Если это правда — спасибо, Иллария. Вы пришли в самый нужный момент. Но всё равно, не взыщи, мы будем приглядывать за вами.
— Я всё понимаю. Мы опоздали к битве, те наёмники, что Рагнар послал сначала, переметнулись к врагу. Но мы — не они, — покачала она головой. — Мы не опоздаем к миру. У вас тут очень много работы.
Иллария сняла с седла свёрток — длинный, завёрнутый в грубую ткань. Развернула. Знамя. Полотнище из плотной серой материи, с вышитым серебряной нитью гербом Механоса — шестерёнка, оплетённая ветвями дуба.
— Город не должен быть только свидетелем, — сказала она, вручая знамя Айрин. — Мы — с вами. Отныне и навсегда.
Айрин взяла знамя. Толпа замерла. А потом кто-то из старых ингрийцев — седой, с лицом, изрезанным морщинами, — запел.
Волки севера, встаём из тьмы!
За свободу биться рождены.
Сам Кователь нам выковал мечи,
Вражьи головы с плеч долой ссечи!
Сотни голосов подхватили. Песня разнеслась над двором, над стенами, над горами — гимн свободных людей.
Лекс стоял, слушая, и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться.
В кузнице было жарко, несмотря на прохладное утро.
Кор-Дум, перевязанный, но уже на ногах — если бы не Серафима, лежал бы он сейчас пластом, — раздувал горн: ну никак не мог без работы. Грым проверял инструменты, раскладывая их в строгом порядке: молотки, клещи, зубила. Писк сидел на чурбаке у стены и внимательно следил за каждым движением.
— Писк, подай молот, — бросил Грым, не оборачиваясь.
Дроид ловко схватил манипулятором тяжёлый инструмент, протянул хозяину. Из динамика раздался довольный писк.
У входа толпились дети.
Их было с десяток — те, кого ещё вчера прятали в нижних тоннелях. Они смотрели на Писка с восторгом и опаской. Лада, держась за подол Агафьи, вышла вперёд.
— Он... он что, живой? — спросила она. Хоть и видела его много раз, но даже и не думала, что он кто-то больше, чем умный голем.
Грым обернулся. Увидел её испуганные глаза, обгоревшую куклу, прижатую к груди.
— Конечно живой, наковальню мне на ногу, если это не так, — сказал он, присаживаясь на корточки. — Иди, познакомься. Он не кусается.
Лада сделала шаг. Ещё один. Писк повернул голову, его единственный фоторецептор мигнул зелёным.
— При... вет... ствую... те... бя... ма... лень... кая... — проскрежетал дроид.
Лада протянула руку. Коснулась металлического корпуса. Отдёрнула — и снова прикоснулась.
— Он тёплый, — удивилась она.
— Потому что живой, — повторил Грым. — Он наш друг.
Писк издал радостный писк и осторожно потянулся манипулятором к кукле. Лада сначала испугалась, но потом сама протянула куклу. Дроид бережно коснулся её обгоревшего края и тихо, почти нежно, что-то пропел — короткую, механическую мелодию.
Лада улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему, открыто.
Эринния проснулась, когда солнце уже стояло высоко.
Она лежала на узкой лежанке, укрытая овечьей шкурой. Рядом, на стуле, сидела Серафима — бледная, с красными глазами из-за перенапряжения и усталости.
— Я... я что-то сломала? — прошептала девушка, приподнимаясь. Голова кружилась, в висках стучало. — Я чувствовала их злость. Как зубы. Мерзко. Я хотела, чтобы они ушли, и они... ушли? Не помню.
Серафима обняла её, прижала к себе.
— Нет, милая. Ты не сломала. Ты построила стену. Самую крепкую в этом мире — из чистого желания защитить близких тебе людей.
Эринния заплакала — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в плечо жрицы. Её плечи вздрагивали, пальцы вцепились в рубаху Серафимы.
— Я всё вспомнила, но я не хочу больше никого убивать, — прошептала она. — Я не хочу быть тенью. Я хочу быть... я не знаю... человеком.
Серафима отстранилась, взяла её лицо в ладони. Посмотрела на шею — туда, где ещё недавно пульсировала багровая жилка. Теперь она была золотой. Мягко светилась, как свеча в ночи.
— Ты не тень, Эринния. Ты — первая уже из нового рода. Рода не рабов и не магов. Рода — защитников.
— Защитников? — девушка непонимающе нахмурилась.
— Ты остановила магию. Ты защитила Лекса. Ты стала стеной между ним и смертью. Это дорогого стоит.
Эринния опустила взгляд на свои руки — тонкие, бледные, с едва заметными золотистыми нитями под кожей.
— Я не знала, что умею так.
— Ты только учишься. И у тебя будет время.
После полудня, когда суматоха немного улеглась, Грым нашёл Серафиму в часовне.
Она стояла на коленях перед алтарём, её губы шевелились в беззвучной молитве. Амулет Бога-Механизма на её груди слабо светился — ровным, тёплым золотом.
