— Утварь — ко мне, — сказала Марга.
И сняла ковш с меча, как снимают ребёнка с чужих колен. Люди с вёдрами вздохнули: пить стало не из чего.
— На время работ, — утешила их Марга. И ушла к кухне, а ковш качался у неё в руке, обиженный на всех.
Тянуть встали все, кто не держал вёдер. Первокурсники — впереди: им было ближе всех до основателей и дальше всех до ума. За ними — прачечная, конюшня, двое из Архива. Последним, за самый хвост, взялся человек с бадьёй — из уважения к верёвке. Лектор Эйн отошёл с хроникой в сторону, на безопасное расстояние: он тут ставил на обоих — и на верёвку, и на камень.
Айра держала вязанку и считала совсем другое. Вязка держит, пока порядок цел. Повернуть — это порядок или уже нет? Ректор ответил бы «не знаю». Она и сама знала не больше. Твёрдо она знала одно: выяснять это при всём дворе ей не хочется.
Спорить с хроникой ей было нечем. Зато у колодца стояли вёдра, а у неё была первая наука улицы, старше любой хроники: мокрого не удержишь. Она положила вязанку, взяла ведро из ближних рук — подручной с дровами ведро дают не глядя — и, пока двадцать человек разбирали верёвку по рукам, окатила основателю плечи и спину. Не жалея, до колен. Никто не обернулся: ещё одна с водой при мытых основателях, таких тут с утра перебывало полдвора.
— Чтоб верёвка не пачкала, — объяснила она никому. Объяснение приняли: его никто не слушал.
Пустое ведро она вернула в те же руки, вязанку подняла. Иней с плеч у Ковшового сошёл, и камень заблестел, как только что вымытый, — которым он, впрочем, и был.
— Раз, — скомандовал лектор Эйн.
Верёвка натянулась и запела. Основатель не шелохнулся. Он бы и на «два» не шелохнулся, и на «три» — в этом Айра была уверена, как в собственных пальцах.
До «два» не дошло.
Поехала верёвка. Не основатель — верёвка: по вымытому и облитому плечу, по камню, мокрому насквозь, как едет ладонь по мылу, — вверх, через каменную голову — и сошла с камня разом, вся, свободная и счастливая.
Двадцать человек сели на брусчатку в один ряд. Так садятся зрители, когда объявили начало.
Мокрого не удержишь. Улица это знала раньше всякой хроники.
Первым поднялся Торп. Оглядел ряд, основателя, верёвку у своих ног — и выговорил то, что думали все, только у всех не нашлось слова:
— Скользкие.
— Их ещё и облили! — крикнули из ряда. — Только что, при мне!
— Кто?
— Да кто-то. С ведром.
Кто-то с ведром во дворе был всегда, и на него не оборачивались. Не обернулись и теперь.
— Вымыли, — подтвердила прачка. Она стояла со своей щёткой и глядела на основателя с гордостью человека, чья работа только что себя доказала. — А что облили — то правильно: по мокрому не держит. Сохнуть им надо.
— Долго? — спросил лектор Эйн. Хронику он не выронил. Он бы её и в воде не выронил.
Прачка посмотрела на небо по-своему, по-прачечному: не «будет ли дождь», а «возьмёт ли».
— По такой погоде — до завтра. Если не поднимет.
— Значит, завтра, — согласился лектор Эйн без спора: с прачечной не спорят. И захлопнул хронику. Вопрос был решён.
Верёвку смотали и положили у колодца — до просыху. Основатели сохли, а двор, тот, что не разошёлся, стоял и смотрел, как они сохнут: на такое во дворе ещё никто не смотрел, а любопытство тут было наследственное.
И тут прачка увидела Айру, вернее, вязанку у неё в руках.
— Ты с дровами? Разведи-ка у ног. Чтоб сохли. Не до завтра же стоять.
Возражений у подручной с дровами быть не могло: подручной с дровами и голоса-то никто не давал. Айра сложила костерок у каменных колен — маленький, с ладонь, дыма больше, чем огня, в самый раз, чтобы дрова не пропали зря. Дым потянуло вверх по мокрому камню, к каменной руке на рукояти. Основатель терпел.
Так она и провела утро: на коленях перед каменной стражей, с дровами, потому что так велела прачка, — сушила то, что четверть часа назад сама и облила. Стража, судя по всему, не возражала. Из всего, что случилось с ней за утро, это было далеко не худшее.
Сушу каменного истукана, который ещё недавно шёл с твёрдым намереньем открутить мне голову. И намеренье это ещё вполне может вернуться. Вот такие дела. Написала бы кому в письме, да писать некому.
Архе вышел из Корпуса в свой час — утренняя сверка кончилась, как обычно. Он шёл гостевым шагом через весь двор — мимо двери «Хода нет», мимо ряда сидевших, которые уже поднялись, мимо мокрой верёвки, мимо неё с костерком. У основателей он приостановился, не к ним, а вполоборота, и посмотрел, куда смотрели они.
— Стоят правильно, — проговорил он негромко, никому, будто отметил, что колодец на месте. И пошёл дальше, к кузне.
Двор выдохнул за ним — весь, разом.
— Столичный подтвердил!
— Про основателей — знает!
— Ему смотрительница растолковала, — объяснил Торп с гордостью человека, допущенного к тайне. — Она всё знает. Всем и говорит.
Смотрительница ему растолковала. Мне бы кто растолковал.
Айра сидела у костерка и подкладывала щепку за щепкой, чтобы руки были заняты.
Стоят правильно — лицом к тому, что у меня в коробе. Это он не двору говорил, а мне: я знаю, куда они смотрят, и сейчас туда пойду.
— Догляди, — попросила она прачку про костерок.
Прачка кивнула: доглядит, чего уж. Айра встала и пошла, только не за ним, а через кухню. Гостевой шаг медленный, воровской быстрый: к печи она успела раньше, чем он ступил на лестницу. Даже дрова положить успела.
Наверху, у спуска в мастерскую, стояла очередь починок — с рассвета, как всегда: кто с петлёй, кто с коромыслом, кто с сундуком без дна. Про Архе в очереди знали то же, что и все: гостевой шаг да сверка. Ещё увидели, что он пришёл без вещи.
— Смотреть, — определили в очереди. Смотрящих в очереди не любили: смотрящий — это ещё один, кто впереди тебя.
И посторонились — не из почтения, а как от коромысла на чужом плече: чтобы в лоб не прилетело ненароком.
Спускался он по стёсанной лестнице не держась: по чужим лестницам он, видно, ходил всю жизнь. Внизу остановился там, где останавливались все, — где лампа за линзой заливала всё жёлтым светом, — и мастерская показала ему себя, как показывала всякому: верстак, стеллажи, пустые клинья у стены. Дверь, которую на этих клиньях столько гоняли туда-сюда, после последнего прогона ушла в баню. В хорошую. Серак за верстаком перебирал чужую петлю: он всегда чинил чужое. Подручная у печи укладывала дрова. Короб стоял под окном — простой, дубовый, с двумя парами ручек.
На крышке лежал Кот — всей своей немалой длиной, будто короб под него и сколотили. Крышка под ним прогибалась, как прогибалась который день. Серак на это давно не смотрел. А Архе посмотрел.
— Короб, — отметил он без всякого выражения, будто запоминал чужую вывеску.
— В починке, — подтвердил Серак, не отрываясь от петли.
— Долгой.
— Очередь, как видите, большая.
Архе перевёл взгляд на крышку, на прогиб. Кот смотрел на него в упор, не мигая, — глазами цвета старой латуни. Единственное в академии, чего Совет не учёл, лежало перед Советом и не собиралось никуда деваться.
— Крышка прогнута.
— Дуб, — отозвался Серак.
— Да.
Айра открыла дверцу печи — рано, тяга ещё не набрала. Печь дохнула в мастерскую дымом — густо, обиженно: тронули не вовремя. Дым пошёл на Архе, и вышло это случайно: подручные истопника и не такое умеют случайно.
Дым он переждал, не поморщившись. А когда дым разошёлся, повернулся к печи, то есть к ней.
— Вы топили у меня, — произнёс он. Не спросил — сообщил, как цену на прилавке: без торга. — Спасибо.
Айра стояла с поленом в руках. Внутри у неё сделалось холодно и ясно, снаружи — никак: снаружи была подручная с поленом, а подручным на «спасибо» отвечать не положено. Она положила полено в печь аккуратно, чтобы оно не стукнуло.
Он и не ждал ответа. Он уже шёл к лестнице. На третьей ступени, не оборачиваясь — в стену, в лампу, в мастерскую целиком, — добавил:
