Кейра рядом уже не была Сол. Она вообще уже никем не была — стояла у поленницы, серая и тихая, и на неё, как всегда, не смотрел никто.
— Жалко? — спросила Айра негромко.
— Кормили. — Кейра пожала плечами. — Ходишь, смотришь, никто не спрашивает. Тебя вообще ни о чём не спрашивают, ты знаешь? Идёшь по полю, все отворачиваются. Я бы так пожила.
— Поживи.
— Нет. Завтра при машине встанешь ты, а не я. Сама, своими ногами. Там я тебе ничем не помогу.
— Сама, — согласилась Айра. — Там, кроме меня, никто и не сгодится.
Отт подошёл с листом, посмотрел на телегу, которая на этот раз была, на пустое место над бортом, в котором кто-то есть, и заглянул в лист.
— Тень, второй курс, с выезда. — Он повёл пальцем по строкам. — Ним. Юст. Сол.
— Здесь, — отозвалась Айра. Голосом смотрительницы, с ящиком под локтем. Отт сверился с листом: смотрительница, с выезда. Сходилось.
— Тевр.
— Здесь! — крикнул воздух.
— Ир.
— Здесь, — подала голос Кейра от поленницы, и Отт нашёл её глазами не сразу, хотя стояла она в трёх шагах. Нашёл, сверился — и, кажется, тут же забыл.
— Тевр — есть, — подтвердил Отт листу. — В списке.
И записал: что Тевра нет, в лист не помещалось, а что помещалось — то и было. Отт был единственным человеком в академии, у которого Тевр сегодня ничего не потерял, и Тевр это, по голосу, оценил.
— Спасибо, — проговорил воздух с чувством.
— Не за что. Списки не благодарят. — Отт повернул лист. — Смотрительница. Подручная тебе передавала? Завтра при машине, отдельным списком, все пятеро.
— Передавала, — подтвердила Айра. — Слово в слово.
После сверки Архе показался из Корпуса — в свой час, как всегда — и пошёл через двор гостевым шагом. У телеги он приостановился. Не у Гурта и не у Виерны — у пустого места, откуда шёл голос. Голос осёкся сам. Архе постоял вполоборота, ничего не сказал и двинулся дальше — к кузне. Во дворе этого не заметил никто: двору хватало Тевра.
Дальше двор разобрал Тень по рукам: Ним увели на кухню с мешками, Юста — куда-то с «Положением», Виерну уже поглотил Корпус, Кейра ушла сама — так, что никто не видел куда. Тевр остался стоять у телеги — то есть остался голос, а стоял он или сидел, было не видно. Ставки старших, Айра слышала, уже переписывали на ходу: «есть ли Тевр» шло два к одному. Кто-то ставил, что нет.
Айра подобрала вязанку — смотрительнице дрова носить не положено, но кто-то же должен — и пошла к Корпусу своей походкой. Со стороны, наверное, это выглядело прилично.
Ужинать смотрительнице полагалось в столовой, но подручная за эти дни привыкла к приступке у заднего крыльца кухни, и Айра, хоть и стала собой, отвыкать не спешила: на приступке кормили тех, кого не видно, а ей сегодня туда и надо было. Марга выносила миски не глядя, ставила месту, а не человеку, и место ело.
Ей миску Марга вынесла глядя. Оглядела платье — от подола до ворота — и поставила миску не на приступку, а ей в руки.
— Это ты в поле так? — Она вытерла руки о фартук. — Ну-ну. Дрова у вас там, в поле, видать, сами кололись.
И ушла в жар, не дожидаясь ответа.
Арден сидел на своём краю приступки и ел. Айра увидела его первым — второй раз подряд, и это уже начинало походить на выучку. Рядом с ним, на приступке, было пусто — но пусто как-то плотно. Айра села со своей миской и спросила пустоту:
— Тевр?
— Я, — отозвался воздух. — То есть я рядом. В столовой мне не дали: раздача не даёт тому, кого не видит. Я и не спорил — чего спорить, меня же нет. А тут дают.
— Тут всех кормят, — подтвердил Арден. Ел он, как всегда, тихо, с давней вежливостью. — Тебя не видят?
— Не видят.
— Меня не помнят. — Арден дожевал.
— А что лучше?
— Моё. — Он вытер миску коркой. — Меня хоть посчитали. Один раз.
Марга вышла из кухни с третьей миской, посмотрела на пустое место у приступки — на то, где сидел Тевр, — и поставила миску ему под нос, как ставят коту, который прячется под лавкой: не глядя, но точно.
— Вторая мышь завелась, — сообщила она пустому месту. — С голосом. — И пошла обратно. — Ест, благодарит, посуду мыть не умеет. Первая хоть посуду мыла.
— Я помою! — пообещала миска ей в спину.
— Не трогай, — быстро попросил Арден. — Посуду мою я. Это единственное, что мне тут положено.
Айра ела и слушала, как двое невидимых делят между собой одну работу. Такого ужина у неё ещё не было, а ужинов она повидала всяких.
Ну вот. Академия посчитана вся. Кроме тех, кого не видно, — а таких у нас уже трое, если считать Кота. Кот, к слову, тебя не считает. Ты ему не ровня.
Стемнело — и она поднялась к ректору с дровами и с ящиком под локтем: смотрительница по списку, подручная по дровам, в одном лице — чего у Отта не значится. Огонёк над дверью её узнал. Мигнул дважды: вас, что ли, двое?
Ректор сидел лицом к очагу. Огонь ещё горел — она разводила его днём, между телегой и ужином, и на этот раз он не прогорел до конца. Он повернул голову на её шаги, и она увидела, что он смотрит выше, чем вчера: не на руки — на лицо.
— Я вижу, что вы стоите, — сообщил он. — Не вижу, что вы думаете. Это возвращается последним.
— Это и не уходило. Вы никогда не видели, что я думаю.
— Видел. Один раз. У чаши, год назад. — Он помолчал. — Вы думали, что вас сейчас будут бить.
Ей сделалось жарко, как тогда в толпе у ворот, — очень жарко, особенно щекам и кончикам ушей. Хорошо, что этого он ещё не мог разобрать.
— Двор, — попросил он, сполна насладившись повисшей тишиной.
Двор она выложила, как выкладывают добычу на стол скупщику, — сперва крупное: Тень вернулась, Тевр невидим — по доброте, кольцо Гурта, не снимается, потому что он хочет его отдать. Телега Гурта видна, и левый борт у неё кривой. Виерна засчитала метод и сказала «приемлемо». Кейра сняла личину вовремя, под шум с Тевром, и никто во дворе этого не заметил. Отт записал, что Тевр есть. Марга завела вторую мышь и разглядела платье.
Ректор слушал, глядя в огонь.
— Тевр, — повторил он. — Единственный человек в академии, которого нельзя было делать невидимым. Он и видимый всё отдаёт.
— Гурт то же самое сказал. Другими словами.
— Гурт — средство передвижения, — напомнил ректор. — Теперь хотя бы видно, какое. — Он подумал. — Что Архе?
— Архе после сверки прошёл через двор и приостановился у телеги. Там, где стоял Тевр. И пошёл дальше.
— Он слышал человека, которого не видно.
— Слышал. И, по-моему, понял, что слышит: постоял, где голос, и пошёл дальше. Ни слова не сказал.
— Значит, у Совета сегодня новая тревога. Даром. — Он повернулся к ней. — Мы её не заказывали. Она сама.
Она подложила дров — на ночь, с запасом, чтобы к четвёртому часу не прогорело, — и он не стал её удерживать. Только проговорил вслед, когда она была уже у двери:
— Первые встают рано, адептка. Выспитесь.
— Постараюсь, господин ректор.
Спать она, разумеется, не пошла: внизу, в мастерской, её ждал штаб.
Штаб в мастерской Серака собирался сам, без зова, — как вода в низине. Верен пришёл первым: дважды стукнул в открытую дверь и положил на верстак лист, сложенный вдвое, — на этот раз аккуратно: цифра сошлась с ожидаемой, и удивляться ему было нечему. По локоть — как ректор загнул ей на пальцах ещё затемно.
— Завтра они встанут на ноги, — проговорил Верен. — Это уже увидит всякий, кто выйдет во двор. А послезавтра, если считать, как они, сделают первый шаг.
— А завтра с утра — машина, — напомнила Айра. — Меня считают первой, и всю Тень за мной.
Так в мастерской оказалось два «завтра» — и одни и те же люди на оба.
Котелок Тай внесла раньше себя — так она входила всегда, стоило где-нибудь сделаться тихо, — и с порога потребовала объяснить ей как человеку. Айра объяснила как человеку. Завтра с утра она первой из Тени встанет к машине под своим именем, то есть под чужим. Машина спросит Знак. Знак — обычный, брата, он уже раз ответил за неё, год назад, у чаши. Если ответит и завтра — она пройдёт, и Тень пройдёт за ней, и Архе получит свою запись и уедет дочитывать в другое место. Если не ответит…
