– Там лежит твой штабс-ротмистр! Если ещё раз вякнешь что-то в его адрес, тотчас же займёшь его место! – прорычала она грубым, искажённым от злости голосом с такой горячностью, что солдат немедленно извинился и, не колеблясь, потянул приятеля прочь.
Клэр снова села. Доктор попросил принести ещё свечей. Когда внутри стало светлее, то тени собравшихся вокруг Гриши, замелькали и на траве перед самым входом в палатку. Снова раздался бессильный, хриплый и отчаянный вопль. Из глаз Клэр брызнули слёзы, и не в силах более слушать душераздирающие вопли друга, она закрыла уши руками. Пальцы вжимались в рыжие пряди, путали их и дёргали. А Клэр точно и не чувствовала этой боли. Да разве то была боль?
Спустя несколько минут крик наконец прекратился. Девушка не поверила. Только по лицу сидящего рядом Исая уверилась, что самое страшное позади. Она медленно опустила руки на землю и, всё ещё прислушиваясь к шорохам внутри, стала в нетерпении дёргать траву кончиками пальцев. Трава была сочная, прохладная и влажная.
Рядом с ней что-то проползло. Клэр заметила это краем глаза и мгновенно повернула голову. Не успела она приглядеться, как внезапно почувствовала, будто нечто тёплое коснулось её руки. А дальше… ей едва ли удалось справиться с собственным криком. Он застрял в горле тяжёлым комом и сбил без того неровное дыхание. Вся ладонь и пальцы были в крови. В его крови! Она текла вместе с водой, которой омывали руки и смачивали бинты. Тёмной, во мраке ночи, дорожкой она тянулась из самой палатки, и земля уже отказывалась принимать её.
Не в силах больше ждать, Клэр вскочила и бросилась внутрь. Почти у выхода её встретил Лесов. Ещё немного – и они столкнулись бы лбами. Никита вовремя успел придержать летящее на него девичье тело.
– Как он?! – с беспокойством воскликнула Клэр.
– Жить будет, – ответил он и почти улыбнулся. Клэр с облегчением выдохнула и не смогла сдержать снова подступившие слёзы. – Не здесь, – бережно попросил Никита, указывая на её влажные щёки.
– Куда его теперь?
– Тут ему оставаться нельзя. Доктор говорит, что операция прошла крайне тяжело и есть риск, что инфекция распространится по всему телу. Нужен должный уход. Поутру отправим обратно в Смоленск. В госпитале его быстро поставят на ноги, – по привычке сказал Лесов, но тут же скривился и осудил себя за такую невнимательность.
До утра никто из друзей не сомкнул глаз. Каждый по очереди сидел подле Корницкого, хоть тот и пребывал во сне. Измученный, белый, безжизненный, лежал он без единого движения, изредка постанывая и ещё реже померкшим голосом прося воды. Смерть оставила на нём свой холодный поцелуй, и Клэр с трудом представляла, что после такого можно выжить.
С рассветом, как и было оговорено, штабс-ротмистра вместе с другими тяжело раненными рядовыми и офицерами с сопровождением отправили в город. На носилках Гришу провожали все вместе. Почти перед самым отъездом он пришёл в себя. Клэр стояла позади остальных, и пока каждый приободрял друга и желал ему скорейшего выздоровления, она не отрывала взгляда от его лица. Его уставший голос был так тих, а сухие губы так слабо открывались, что вычленить что-либо более или менее связное было крайне трудно. Когда телега, в которой он лежал, тронулась, девушка заметила, что его взгляд направлен исключительно на неё одну. Она посмотрела в его отдаляющееся лицо и с нежной улыбкой подняла в прощании руку. Он махнул ей в ответ, не сводя глаз, и, кажется, тоже улыбнулся.
На душе было легко. Ни одной мрачной мысли, точно их все увела за собой ночь вместе с муками и душераздирающим криком. Клэр чувствовала, что прощается с ним лишь на время. Они вновь увидятся, и, дай бог, очень скоро. В госпитале ему станет лучше. Ведь он граф Корницкий! Такие, как он, не могут бесследно исчезнуть.
* * *
Отряд Палена ещё два дня продолжал движение к Рудне, однако из-за угрозы обхода с фланга и захвата Смоленска армией Наполеона был отдан приказ незамедлительно возвращаться к городу, чтобы опять соединиться с Первой армией.
Друзья лелеяли мысль о скорой встрече с Корницким, а посему совершенно не огорчились, а наоборот, очень обрадовались решению командования. Это был первый случай, когда приказ об отступлении они восприняли как Божью милость, а не наказание.
По широкой дороге их полк подошёл к высоким каменным стенам. Клэр невольно запрокинула голову, проходя под сводом Никольских ворот. Колонна двигалась неторопливо, а потому можно было в полной мере разглядеть горожан, которые вышли их встретить. Ничего, кроме умиления и улыбки, не могло быть ответом на их радостные восклицания и полное благоговение. Их приветствовали как спасителей, как заступников, как посланников Бога на земле. Нельзя было отрицать, что тщеславие и самолюбие в те минуты у каждого солдата и офицера достигло своего апогея. На серьёзных лицах отразилась гордость, нет… честь! Честь быть крохотной песчинкой той силы, которая должна была противопоставить врагу свою жизнь, свои умения и своё бесстрашие.
Дружный громогласный топот и звон оружия никак не могли заглушить крики счастья, доносившиеся с обеих сторон улицы. Казалось, что здесь, на этой узкой дорожке, столпились все – и стар и млад. Никто не остался безучастным. Клэр была так вдохновлена, так поражена увиденным, что безотчётно отдалась этому короткому чувству триумфа, этому мгновению славы. Она даже не предполагала, что подобное чувство собственной значимости может так сильно опьянять. До исступления, до дрожи, до сдавленных призрачной рукой висков. Грудь наполнялась огнём, и дышать становилось всё тяжелее и тяжелее.
Ах, какой это был город. Какие живописные места. Какая могучая крепость. Сколько на её стенах погибало уже воинов, а сколько ещё погибнет. Даже Наполеон признавал всю важность и красоту этого исконно русского города.
От Никольских ворот армия двигалась всё дальше и дальше вглубь крепости и по распоряжениям командующих сосредотачивалась в разных её частях. Клэр с отрядом была направлена к Королевскому бастиону. Они шли недолго и постоянно сворачивали налево.
– Глядите, там! – воскликнула она товарищам и как ужаленная спрыгнула с лошади. Офицеры ничего не успели понять, даже расспросить вспыльчивого друга о причине его порыва не смогли, потому как Клэр тут же скрылась за разбитыми палатками и невысокими зданиями.
Чуть позже Габаев приметил бегающих взад-вперёд врачей, а это значило, что Клэр прежде остальных обнаружила место, где разместился госпиталь.
Если бы кивер не был застёгнут подрагивающими чешуйчатыми ремнями, то определённо бы уже слетел с головы девушки. Она бежала, задыхаясь от нетерпения, чтобы увидеться с другом. Предвкушение скорой встречи щекотало под рёбрами, но ни это обстоятельство, ни то, что она глотала на своём пути горячий летний воздух и постоянно срывалась на кашель, ни что-то ещё не могло заставить её замедлиться хотя бы немного.
Глазам предстали раненые и изувеченные. Не один десяток солдат, лежачих, сидящих, стоящих на костылях, перебинтованных и курящих трубки, пытаясь совладать со страхом перед грядущей операцией. В каждом искорёженном войной лице Клэр пыталась разглядеть Корницкого. Несколько раз она хотела подойти к врачу, чтобы справиться о местонахождении товарища, но так и не решилась отвлечь его от работы, которая всё не кончалась и не кончалась. Наконец она приметила женщин, которые хоть и непосредственного отношения к госпиталю не имели, однако развешивали только что выстиранные простыни совсем рядом с палатками.
– Доброго дня, сударыни! Юнкер лейб-гвардии гусарского полка Константин Ефременко, – произнесла она низким голосом и с особой важностью, чтобы её юное лицо не стало причиной отказа. – Не откажите мне в помощи!
– Желаем здравствовать, юнкер Ефременко, – отозвалась одна из женщин мягким, доброжелательным голосом, хотя и посмотрела на Клэр с некоторым подозрением. – Чем мы можем вам услужить?
– Я ищу друга. Он прибыл в город три или четыре дня назад. Штабс-ротмистр Григорий Александрович Корницкий.
