— Нет… давно это было, — слова упали на пол тяжёлым грузом.
— А я вот помню, — её пальцы вынули из папки пожелтевший лист. На нем блёклая надпись — «А.С.». Она поднесла лист к свету, уголком губ качнула в сторону Артёма. — Вот, гляньте. Почерк тот же, что и сейчас у вас в объяснительной. Забавно, правда?
Внутри у него похолодело. На секунду показалось, что всё пространство вокруг стало прозрачным, слишком хрупким, будто реальность — это только слой дыма и шелест бумаги.
— Совпадение, — тихо выдохнул он, глядя в сторону, — мало ли А.С. по стране.
— Мало ли, — её улыбка была тонкой, колкой, в ней не было ни грамма тепла. — А вот у нас в отделе такие совпадения любят проверять.
В этот момент у двери неловко кашлянул Воронцов, будто напоминая о своём существовании.
— Елизавета Павловна, — осторожно вступил он, голос его проскребся по комнате почти шёпотом. — Я же говорил, человек толковый. Он ребёнка спас вчера, в приёмной. У мальчишки дыхание остановилось — он его вытянул. Разве это не важнее каких-то… бумажек?
— Бумажки, Антон Сергеевич, — отрезала она резко, даже не обернувшись, — это основа порядка. Без бумажек — анархия.
Её взгляд снова вернулся к Артёму, внимательный, изучающий, будто она собиралась дочитать в нём то, что не удалось найти в пожелтевших документах.
Лампочка всё так же трещала, будто набирая в себе злость, — и этот скрип вплетался в паузы между словами, делая воздух в кабинете ещё суше. Дым давно осел на абажуре и смешался с запахом чернил, но теперь в комнате будто пахло и чем-то ещё: ожиданием, опаской, тем, что не назовёшь вслух.
— Так, значит, вы из Казани. Документы сгорели. Родных нет. Понимаю. А кто подтвердить может? — голос Елизаветы Павловны был ровный, выверенный, почти равнодушный, но взгляд жёг, будто отравленный лёд.
— Никого не осталось, — Артём слышал собственный голос как через вату. Горло сдавило, будто он глотнул дым вместе со словами.
— Как удобно, — проговорила она, не отводя взгляда, в котором не было ни капли сомнения, только усталое презрение. — И всё же вы устроились у нас, в больницу имени Мечникова, без бумаг, без рекомендаций. Чудеса да и только.
— Меня взяли по нужде, — выдохнул он. — Людей не хватает.
Она медленно придавила папиросу в пепельнице, наблюдая, как остывает пепел, будто в этом движении было что-то личное.
— Может, и взяли, — сказала она, делая ударение на каждом слове, — но мне тут донесли… странные слухи. Про вас.
— Про меня? — он машинально дернул плечом, ловя себя на том, что подался вперёд, будто уже пытается оправдаться.
— Да, про чудо-врача, который «прибором» каким-то пользуется. Что за прибор, Серов?
Артём моргнул, внутри всё сжалось в один плотный узел, и даже мысли стали короткими, обрывочными.
— Какой ещё прибор? — произнёс он, слишком резко, почти вскрикнул.
— Вот вы и скажите, — бросила она холодно, щёлкнув ногтем по папке. — Не я же его видела. Может, и не существует вовсе. А может, существует.
Пальцы Артёма скользнули по ткани брюк, он машинально сжал кулаки. Скулы заходили ходуном, будто всё, что можно было держать под контролем, надо было держать сейчас.
— Это… глупости. Люди болтают, чего не понимают.
— А люди у нас наблюдательные, — тихо произнесла она, опуская глаза, будто уговаривала себя, а не его. — Особенно сейчас. Когда враги повсюду.
У двери раздался осторожный, неловкий кашель — словно напоминание о чужом присутствии. Воронцов шагнул ближе, тень от его плеча легла на край стола.
— Лиза, перестань, — мягко, почти по-домашнему сказал он. — Ты же видишь, человек просто устал. У него смена подряд.
— Я вижу, — её голос был теперь не громче бумаги, которую она перебирала. — И вижу, что почерк похож, инициалы совпадают, и документов нет. Всё вижу.
Она закрыла папку — крышка хлопнула глухо, будто кто-то захлопнул форточку в затхлой комнате.
— Так. Серов, завтра утром принесёте письменное объяснение. Подробное, с деталями. И список тех, кто может за вас поручиться. Если не принесёте — передам дело наверх. Пусть проверят как следует, — голос Елизаветы Павловны был резким, почти отстранённым, как у человека, который уже мысленно уехал домой, но по привычке додавливает каждого.
— Но я же сказал, — Артём попытался найти в голосе хоть тень жалости, — у меня никого нет…
— Тогда пусть проверят сами, — отозвалась она, поднявшись из-за стола. Стул скрипнул, воздух чуть дрогнул. — Проверят, где вы были, с кем, и что за «прибор» у вас в сумке.
Тишина на мгновение повисла в комнате так плотно, что было слышно, как где-то в углу затикали настенные часы, беспристрастно отсчитывая время до чего-то неотвратимого.
— Елизавета Павловна, — тихо, едва заметно пробуя сделать шаг навстречу, заговорил Воронцов. — Он хороший врач. Я отвечаю за него.
Она повернула к нему лицо, в котором поселилась усталость целой смены, — брови чуть дрогнули, губы скривились.
— За него? — повторила она, скептически, даже чуть с вызовом. — Ну что ж, тогда отвечайте. Если выяснится что-то… неположенное — вместе будете объяснять.
Сухо щёлкнула коробка папирос, и она, отвернувшись к мутному стеклу окна, закурила, выпуская дым вверх, как сигнал, которого никто не прочитает.
— Всё, свободны.
Пальцы Артёма едва заметно дрожали, когда он кивнул, стараясь держаться прямо, чтобы не выдать лишнего. Воронцов толкнул дверь, ручка скрипнула старым металлом, и в кабинет рвануло полосой холодного воздуха — за порогом пахло коридором, чужими голосами, почти свободой.
На самом пороге Артём всё же обернулся — как будто за ним осталось что-то важное, невысказанное. В полумраке кабинета, среди дыма, Елизавета Павловна стояла у окна, спина прямая, словно её держит не только кость, но и упрямство. Дым от её папиросы плавно полз вверх, растворяясь в желтоватом свете лампы. Портрет Ленина за её спиной выглядел особенно пристально — как будто оценивающий взгляд устремился прямо на Артёма, сквозь слои стекла, табачного дыма и старых бумаг.
Он шагнул в коридор, не сказав больше ни слова.
Глава 8: Временное принятие на работу
Иван Фёдорович сидел, как будто врос в своё кресло — массивное, чуть продавленное, с облезлой кожей и резким запахом старого лака. В пальцах он теребил очки на толстой дужке, щёлкал ими по столу, будто взвешивал каждое слово, прежде чем выпустить наружу. Лампа на столе едва жила — мутный абажур пускал пятна света по кипам бумаг, по стопкам карт, где проступали следы чёрнил и чужих судеб.
— Значит, вы — тот самый Серов, — начал он, не удостоив взглядом. Слова у него шли тяжело, словно пробирались сквозь сито усталости. — Спасли ребёнка, говорят?
— Да, — почти шепотом ответил Артём. — В приёмном.
— Чем? — коротко спросил главврач, подняв глаза через пенсне, будто разглядывал его не как человека, а как новую строчку в больничной истории. — Говорят, каким-то… прибором?
Артём внутренне сжался. Во рту всё пересохло, язык будто стал чужим, слова застревали между зубами.
— Обычным шприцем, — наконец выдавил он. — Я просто… вовремя сделал укол.
Воронцов, всё это время стоявший в стороне, чуть подался вперёд, голос его был глухой, но твёрдый:
— Он действовал быстро. Мальчик уже посинел, а этот… — кивок в сторону Артёма, — сразу понял, что делать. Без паники.
— Без паники, — усмехнулся Иван Фёдорович, и в этой усмешке сквозил недоверчивый интерес. — Интересно… У нас тут старшие хирурги иногда теряются, а вы — не растерялись.
— Пришлось, — коротко бросил Артём, опуская глаза.
Главврач откинулся назад, кресло издало скрип, похожий на старую сетку — кожа потёртая, с множеством трещин. Из приоткрытого окна тянуло слабым сквозняком, чуть колыхая стопку бумаг.
— Бумаги где? — спросил он после паузы, устало, будто перебирал список ежедневных потерь. — Паспорт, справка, рекомендации?
