— Потерялись… — начал было Артём, — в пожаре на вокзале.
— Опять пожар, — проворчал Иван Фёдорович, криво усмехнувшись в угол стола. — С сегодняшнего дня, вижу, у нас эпидемия пожаров.
Воронцов осторожно сказал.
— Документы можно восстановить. Главное — человек на месте, а не бумага, — сказал Воронцов тихо, но твёрдо, как будто отгораживал Артёма от всей этой глухой бюрократии.
Главврач смерил его долгим взглядом поверх очков, поджав губы. Щурился, будто вчитывался в самого Воронцова, а не в его слова.
— Вы, Антон Сергеевич, всегда за всех поручаетесь, — протянул Иван Фёдорович, и по столу застучало перо, оставляя невидимые следы. — Помните, как с тем фельдшером было? Чем закончилось?
Воронцов вздохнул, плечи его чуть опустились, как будто он вдруг вспомнил усталость прошлых лет.
— Это другое, — негромко ответил он. — Этот парень знает, что делает.
— Знает, не знает… — пробормотал главврач, морщась, словно пробовал на вкус плохую новость. — У нас тут не волшебная лавка.
Он взял лист, быстро что-то черкнул, потом резко отложил ручку в сторону, как будто ставил точку не только в разговоре, но и в чьей-то судьбе.
— Ладно, — наконец сказал он, делая выдох сквозь зубы. — Временное принятие. Испытательный срок — неделя. За это время — принести документы. Если не принесёшь — вылетишь к чёртовой матери.
Артём кивнул, чувствуя, как всё вокруг сжимается до размеров стола и лампы.
— Понял.
Главврач махнул рукой, взгляд его вдруг стал совсем усталым.
— Не понял ты ничего, — бросил он, будто напоминая об устройстве вселенной. — Тут не Казань и не курорт. Тут, если кто на тебя донесёт — и глазом моргнуть не успеешь.
Дверь заскрипела, впуская в кабинет полосу тусклого коридорного света. На пороге появилась Мария Ивановна: строгая, в тёмной форме, с узким вытянутым лицом и усталыми, как старое зеркало, глазами.
— Звали, Иван Фёдорович? — голос Марии Ивановны был не громким, но в нём скользнул металл. Она вошла так, будто всю комнату уже заранее поделила на своих и чужих.
— Да, заходите, — Иван Фёдорович кивнул в сторону Артёма, даже не вставая. — Вот, новенький. Временно.
Взгляд Марии Ивановны упал на Артёма — острый, колючий, как холодное лезвие. За этим взглядом чувствовалась привычка видеть людей насквозь, считывать по жестам и голосу то, чего другие не замечают.
— Этот? — уточнила она, с недоверчивым прищуром. — А я думала, слухи…
— Какие слухи? — насторожился главврач, чуть подался вперёд, будто услышал треск чего-то опасного.
— Да всякие, — пожала плечами она, движения быстрые, резкие. — Что он тут с приборами какими-то. Что из тех, что умнее начальства.
— Хватит, — отрезал Иван Фёдорович, щёлкнув пальцами по столу. — Приборы, не приборы — мне всё равно, пока детей живыми оставляет.
— А потом что? — не сдавалась она, голос стал жёстче, будто за плечами уже был личный опыт. — Вы же знаете, как бывает. Сначала «спасатель», потом — проблема.
Воронцов быстро шагнул вперёд, едва заметно прикрыв Артёма собой.
— Мария Ивановна, не начинайте, — сказал он примиряюще. — Человек всего день как тут.
— А вы, Антон Сергеевич, не мешайте мне делать мою работу, — холодно бросила она. — Если вы поручились — вы и отвечайте. А я пригляжу.
— Приглядите, приглядите, — усмехнулся главврач, чуть качнувшись в кресле. — Раз уж у вас глаза острые.
Мария Ивановна кивнула — коротко, как констатация.
— Пригляжу.
Артём почувствовал, как по спине прошёл ледяной мураш, и ладони вспотели. В комнате повисло напряжение, похожее на глухой ток, и лампа вдруг зажглась чуть ярче, будто в знак немого предупреждения.
— Спасибо, — выдавил он, едва найдя в себе голос. Губы будто прилипли к зубам, слова давались через силу.
— Не мне спасибо, — спокойно ответила Мария Ивановна, глядя твёрдо, с каким-то взрослым, будничным укором. — Себе. Чтобы не подвёл.
Главврач уже опять углубился в бумаги, схватил ручку, как будто собирался перегнать всю усталость смены на бумагу.
— Всё, — коротко бросил он, не поднимая головы. — Можете идти. Документы — завтра. Без разговоров.
Артём кивнул, ощущая, как внутри поднимается тяжёлый ком — и чем дальше от стола, тем теснее в груди.
В коридоре шаги глухо отдавались от стен. Воронцов, всё ещё рядом, вдруг незаметно протянул ему шприц, обёрнутый полоской ткани, — жест, почти родственный, но и тревожный.
— Забери, — сказал он шёпотом, головой кивнув в сторону прохода. — И… смотри, избегай чужих слов. И незнакомцев. Здесь слухи долго не живут — они сразу бегут наверх.
Артём сжал шприц в ладони, кивнул — коротко, не споря, словно принял правила чужой игры.
— Понял.
На этом всё кончилось: в полутёмном коридоре их пути разошлись. Артём вернулся туда, где всё началось, в приёмный покой — лампа висела над столом, давая мутный, жёлтый свет, пахло йодом и чуть стёртой тряпкой. Стол был пуст, стерильно пуст: ни бумаг, ни надписей.
Он подошёл ближе, не веря своим глазам. Там, где утром осталась выцарапанная ручкой строка «A.S. 2025», теперь было только чистое, гладкое дерево. Отполированная поверхность, ни царапины, ни буквы — будто тут никогда ничего и не было.
Пальцы скользнули по этому месту.
«Не может быть…».
Он достал медальон, сжал его между пальцами так, что побелели костяшки.
«Мой дед? Или…».
Ветер за окном усилился, снег ударил по стеклу — по-настоящему, с глухим стуком, как в детстве по подоконнику. Артём стоял, не двигаясь, в свете дрожащей лампы, пока за его спиной не растворился коридорный гул и не остались только собственные мысли, отрывочные, тревожные.
«Что, если он уже был здесь?».
Часть 3. Клетушка в коммуналке. Глава 9: Переезд в коммуналку
Коридор тянулся узкой кишкой, стены поблёкшие, с разводами, словно после старого наводнения. Свет падал пятнами — лампочки под потолком дрожали и мерцали, оставляя на полу вытянутые, лоскутные тени. Где-то за трубой неустанно капала вода, каждый кап — как отсчёт, отмеряющий чужое время.
Антон шёл впереди, каблуки отстукивали нервный ритм, будто отзвуки сердцебиения самого здания. Артём шагал следом, чемодан тянул руку вниз, вторая ладонь по-прежнему стискивала шприц, спрятанный под плащом. Воздух в коридоре был вязким — смесь табачного дыма, прогорклого масла и холода, который въедался в плечи.
— Вот, — Антон остановился у двери, на краске которой кто-то когда-то пытался вывести номер, но остались только облупленные, стертые пятна. — Комната свободная. Мария Ивановна разрешила. Но без прописки долго не протянешь.
— Я понял, — глухо ответил Артём, по инерции, будто это была очередная форма вежливости, не больше.
Дверь резко распахнулась — в проёме возникла Мария Ивановна: в старом платке, с папиросой в зубах, узкие глаза смотрели с таким прищуром, будто умели заглянуть под кожу.
— Это и есть ваш знакомый? — хрипло бросила она, коротко, без интереса. — Врач?
— Да, — подтвердил Антон, — из Казани. Работает у нас теперь.
— Из Казани, — повторила она, прищурившись, и голос в этот момент стал опасно мягким, скользким. — Паспорт покажите.
Артём замер, пощёлкал языком, словно пытаясь проглотить ком.
— Утром… принесу. Потерял… был пожар.
— Пожар, — фыркнула она, почти с презрением. — Все вы одно и то же бормочете. — Она затянулась, выпустила дым медленно, целясь ему прямо в лицо, и дым тёк холодной змеёй. — Ладно. Комната есть. Но без прописки — день-два, и всё. На улицу. Я предупреждала.
— Спасибо, — выдавил Артём, не пытаясь встретиться с её глазами.
— Благодарите не меня, — отрезала Мария Ивановна, и в голосе не было даже тени тепла. — Антона благодарите, это он за вас хлопочет.
На мгновение в коридоре стало особенно тихо — даже вода будто перестала капать. Артём услышал собственное дыхание, короткое и неровное, и только чемодан в руке подтверждал реальность происходящего.
