У стола закашляла маленькая девочка — тонкий, злой кашель, будто гвоздём по стеклу.
— Степан Игнатьевич, ну чего вы, — вмешался старик у окна, седой, сутулый, голос усталый, но негромкий. — Пусть человек чай сделает. Не сломает он твою кастрюлю.
— Иван Петрович, вы не учите, — буркнул Степан, с раздражением бросив взгляд на соседа. — Порядок должен быть. Один раз уступишь — потом каждый будет лезть.
Артём невольно отступил на шаг, взгляд его скользнул по алюминиевой кастрюле — та булькала, пар взлетал вверх вязкими клубами, медленно растекался по потолку.
— Я подожду, — тихо сказал он, опуская кружку, будто сдаваясь.
Иван Петрович махнул рукой, что-то тихо бормоча — то ли для себя, то ли для кухни в целом. Вода из крана всё так же капала, будто отсчитывала чужие секунды.
— Да садись, садись, — добродушно махнул рукой Иван Петрович. В его голосе чувствовалось старое тепло, словно он принимал у себя не постояльца, а давно заблудившегося родственника. — Степан у нас тут начальник сам себе.
— Я не начальник, я ответственный, — отозвался Степан, хмуро, будто слово «ответственный» защищало его от всех обвинений. Он окинул кухню взглядом, потом резко ткнул пальцем в Артёма: — А ты, представься.
— Серов. Артём Николаевич. Врач.
— Врач, — протянул Степан, усмехнувшись так, будто слово «врач» для него значило что-то особенное, но не слишком хорошее. — У нас тут уже один врач был. Тоже всё умничал. Кончилось плохо.
— Хватит тебе, — перебил Иван Петрович, чуть привстав, — не пугай человека.
— А я не пугаю, — фыркнул Степан. — Предупреждаю.
Он выудил из кармана блокнот, раскрыл, что-то коротко записал шариковой ручкой, которая скрипела на бумаге так, будто считала минуты.
— Что вы там пишете? — осторожно спросил Артём, не отводя взгляда.
— Да так, для порядка, — небрежно бросил Степан, чуть прикрыв страницу ладонью. — Кто живёт, кто приходит. Управдом просил следить.
— Следить? — переспросил Артём, в голосе прорезалась неуверенность.
— А что, не нравится? — усмехнулся Степан, глаза у него при этом сверкнули. — Значит, есть что скрывать.
Из угла вдруг послышался тоненький голос девочки, тихий, почти шёпот, будто она боялась лишний раз дышать:
— Дядя, а почему у вас одежда такая странная?
Артём повернулся. На табуретке, обмотавшись старым шарфом, сидела девочка — бледная, с запавшими щеками, красные глаза выдавали недавний приступ кашля. Волосы прилипли ко лбу, в руках она сжимала чашку — пар поднимался тонкой ниткой, растворяясь в кухонном воздухе.
— Какая — странная? — переспросил он, чуть улыбаясь, чтобы разрядить атмосферу.
— Ну… блестит, — девочка осторожно ткнула пальцем в его манжеты, там, где ткань медицинской формы ещё не успела потерять свой «больничный» лоск. — У нас таких нет.
— Это рабочая, — объяснил Артём, улыбка получилась чуть усталой. — В больнице носят. Такой у нас порядок.
Она снова закашлялась — звук рваный, будто выдранный изнутри. Маленькое тельце согнулось пополам, пальцы крепко сжимали чашку. Артём подошёл ближе, присел, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Давно кашляешь? — спросил он, стараясь говорить тише.
— Неделю, — выдохнула она сипло, губы в белёсых трещинках.
— Её лечат, — вклинился Иван Петрович, тяжело вздохнув. — Да толку мало. Сухой кашель, и горло всё дерёт. Участковая приходила, микстуру дала — только хуже стало.
Артём на секунду задумался, пальцы машинально пошарили по карману. Потом он достал маленький прозрачный пузырёк — антисептик, который всё это время носил с собой как талисман из другой жизни.
В кухне повисла пауза — на миг даже капли в раковине затихли. На него смотрели — кто с любопытством, кто с опаской, а кто и с откровенным недоверием.
— Вот, — сказал Артём, протянув девочке пузырёк с антисептиком, — попробуй по чуть-чуть. Это помогает.
Катя взяла его осторожно, прижимая к себе, словно драгоценность.
— А что это? — спросила она, чуть наклонив голову.
— Лекарство, — ответил он тихо, чтобы не напугать. — Антисептик. Только не пей много, ладно? Каплю — на ложку воды. Не больше.
Иван Петрович подался ближе, стараясь разглядеть прозрачный пластик, тронутый временем.
— А где ж вы такое берёте? — с сомнением спросил он, проводя пальцем по незнакомой этикетке. — Не из аптеки точно, и не в нашем городе.
— Остаток из прежней работы, — быстро нашёлся Артём. — Экспериментальное.
Слово повисло в воздухе, будто случайно брошенный камень. Степан, стоявший у стены, развернулся, и в глазах его мелькнул тот самый взгляд, что в коммуналках называли «учётным».
— Экспериментальное? — с подозрением переспросил он, щурясь. — Что это вы тут детям экспериментальное даёте?
— Это просто… — начал Артём, но Степан уже раскрыл блокнот и сделал пометку, ловко, будто специально ждал такого случая.
— Значит, лекарство, без рецепта, без разрешения, — бормотал Степан, царапая карандашом по бумаге, — интересно, интересно…
— Да перестань ты, — раздражённо бросил Иван Петрович. — Он доброе дело сделал.
— Доброе дело, — с нажимом повторил Степан. — А потом ребёнку хуже станет — кто виноват?
Катя, крепко сжав пузырёк в маленькой ладошке, молчала. Глаза у неё были настороженные, но где-то глубоко в них мелькнула тихая надежда. Пар с плиты поднимался всё гуще, запах капусты становился навязчивее, а воздух между взрослыми и ребёнком будто натянулся, как струна — каждый ждал, что будет дальше.
— Мне уже лучше, — прошептала Катя, сжимая пузырёк, будто сама убеждала — и себя, и взрослых.
— Слышал? — спокойно повторил Артём, не убирая взгляда с девочки. — Лучше.
— Посмотрим, — буркнул Степан, глядя на всех исподлобья. — Тут не Москва, тут у нас всё по правилам. Без прописки и без справок никто тут жить не будет.
Он повернулся к плите, с шумом поднял крышку с кастрюли — пар вырвался густым облаком, сбивая капустный дух, и размешал содержимое так, будто выпускал пар не только из кастрюли, но и из себя.
— Капуста пригорит, — пробурчал он. — Потом опять я виноват буду.
Иван Петрович тихо крякнул, хмыкнул в бороду, от чего табуретка под ним скрипнула.
— Всё у тебя виноваты, кроме тебя, — сказал он, криво усмехнувшись. — Дай парню чай согреть, не зверствуй.
Степан махнул рукой, словно отмахивался от мухи.
— Пусть кипятит, — уступил нехотя. — Только чтоб потом не жаловался.
Артём подвинул кружку к краю плиты, включил огонь — слабое пламя колыхнулось под закопчённой решёткой. Катя всё смотрела на него, и в глазах у неё впервые за весь вечер мелькнула благодарность.
— Спасибо, — шепнула она, стараясь улыбнуться.
— Не за что, — ответил Артём, так же тихо, будто боялся, что голос прозвучит слишком громко для этой чужой, осторожной кухни.
В коридоре послышались шаги — тяжёлые, размеренные, с короткими остановками, как у человека, привыкшего считать свои маршруты наперёд. Степан мигом убрал блокнот в карман, будто отрезал разговор.
— Ну что, Серов, — сказал он теперь другим, нейтральным тоном, — живи пока. Но имей в виду — всё тут на виду.
Артём кивнул, не споря, глядя, как горячий пар поднимается над кружкой, исчезает в клубах чужих запахов. Каждый вдох был чуть настороженней, каждый взгляд — чуть скошенный, как у зверя на новом месте.
«Каждое слово тут — как на учёте», — подумал он, слушая, как вода капает в ржавую раковину, отмеряя, будто секунды, его осторожное, непривычное настоящее.
Глава 11: Неумение растопить печь
Артём стоял у раскалённой печи, вдыхая терпкий, почти ядовитый дым, который щипал глаза и жёг горло. Спички кончались одна за другой — он чиркал, с силой вёл по коробку, огонёк вспыхивал, цеплялся за воздух и гас, не успевая даже зацепить крошку угля. Газетный лист, уже пропитанный гарью, трепыхался в его руке, и каждый новый взмах только раздувал сизое облако внутри печки.
