— Чёрт… — выдохнул Артём, отмахиваясь газетой, — почему не загорается-то?..
Он присел ближе, попробовал подуть на тлеющую головёшку — оттуда с силой вырвалось облако густого, жирного дыма и ударило в лицо. Артём дёрнулся, закашлялся, инстинктивно заслонился рукой. Внутри стало совсем душно, на висках выступил пот, а в носу щипало так, будто туда насыпали пепла.
Из коридора донёсся быстрый топот, кто-то возмущённо зашумел, дверь резко распахнулась.
— Кто там сжечь дом решил? Эй! — голос гремел, будто ведро воды по железу. В проёме возник Степан Игнатьевич: руки в боки, глаза сверкают, на губах жёсткая усмешка. — Что за чад, а? Ты что, доктор, печей не видывал?
— Я просто… не так поджёг, — пробормотал Артём, убирая газету и пряча взгляд. — Сейчас поправлю.
— Поправит он! — хмыкнул Степан, подступая ближе, оценивая бедлам в комнате с явным удовольствием. — Такие неумехи подозрительны, доктор. Уголь вон целый день лежал, а теперь дымит на весь этаж.
— Я не хотел…
— Конечно не хотел, — язвительно бросил Степан, не сводя с него взгляда. — Тут все не хотят. Пока потолок не загорится.
Запах гари стал плотнее, в комнате стало душно и тесно, словно сама печь наблюдала за их разговором, копя в себе злой, глухой жар. Артём вытер лоб рукавом, спички в пальцах дрожали, будто руки не слушались совсем. Тусклый свет лампы дрожал в дыму, и казалось, что за окном темнее, чем прежде.
Он постоял ещё с минуту, скрестив руки на груди, потом, буркнув что-то вроде «без прописки, без толку», развернулся и ушёл, шурша тапками по коридору. Дверь хлопнула за ним, и стало вдруг так тихо, что слышно было, как уголь трескается в печи.
«Вот гад, — мелькнуло у Артёма в голове, — уж точно донесёт».
Он ещё раз наклонился к печи, попробовал засунуть под уголь сложенную газету, но дым повалил в комнату ещё гуще, осел на потолке сизыми облаками. За стеной тут же раздался знакомый кашель — детский, сиплый, прерывистый. Катя.
— Проклятье… — Артём откинул дверцу печи, толкнул раму окна. Сразу хлынул морозный воздух, рот наполнился паром, а сквозняк потащил дым на улицу.
В коридоре вновь послышались шаги — теперь медленные, шаркающие, будто старый человек шёл, отмеряя время. В дверях показался Иван Петрович — в выцветшем халате, с керосиновой лампой, от которой дрожал свет по стенам.
— Эх, молодёжь, — сказал он, подёргивая носом, — всему вас учить надо, да всё сызнова.
— Я думал, уголь просто поджечь, — виновато пожал плечами Артём. — А он…
— А он не дерево, — оборвал Иван Петрович. — Сначала дрова нужны, сухие щепки, а уж потом уголь. Где дрова?
— Нету, — вздохнул Артём, глядя на закопчённые стенки печи.
— Вот и чудно, — пробурчал старик, подходя ближе, — откуда ж он загорится, с потолка что ли?
Он наклонился, легко, будто привычным движением, вытащил из печи остатки обугленной газеты, щёлкнул языком и начал рыться в ящике у стены, где обычно хранились все ненужные обломки, которые годились на растопку. Лампа отбрасывала длинные тени, скользя по полу и по лицу Ивана Петровича, в котором читалась привычная усталость и терпеливая забота о чужих ошибках.
— Дай-ка, я покажу. Спички есть? — Иван Петрович протянул ладонь, привычно ожидая коробок.
— Да, — Артём сунул ему спички, а сам поднёс лампу ближе.
— Держи свет, — сказал Иван, опускаясь к печи, как к старой знакомой. — Вот, видишь, воздух нужен, не душить всё этим углём. Не затыкай, а дай дыхнуть.
Он аккуратно подул в топку, развёл остатки золы и щепок. Маленькое пламя вспыхнуло, трепеща на сквозняке, но тут же сникло — уголь зашипел, будто жаловался, но так и не разгорелся.
— Сырой, зараза, — покачал головой Иван. — Его бы просушить надо, а так толку мало.
— Я попробую завтра, — сказал Артём, поднимаясь. В голове шумело от дыма и усталости, за окном всё сильнее шумел ветер.
— Попробуй, — махнул рукой Иван Петрович. — А то замёрзнешь тут к утру, зуб на зуб не попадёт.
Старик уже собирался уходить, но вдруг заметил, как с края комода на пол соскользнула бумага — длинная тень легла через коврик.
— Что это у тебя? — спросил он, наклоняясь.
Артём резко шагнул вперёд, схватил фотографию, но Иван уже успел рассмотреть — на снимке светлое женское лицо, выцветшее платье, упрямый взгляд.
— Женщина, — тихо сказал он, не сводя взгляда с фотографии. — Лицо знакомое…
Иван Петрович всё ещё смотрел внимательно, глаза его сузились, словно он пытался вспомнить, где видел это лицо, или проверить, не врёт ли новый жилец.
— Просто фото. Нашёл на улице, — поспешил добавить Артём, пряча снимок за спину. Голос его прозвучал неуверенно, слишком поспешно, чтобы не выдать волнения.
— На улице? — переспросил Иван, подняв брови. — В такую погоду?
— Ну… да, — выдохнул Артём, стараясь говорить как можно буднично.
— Ага, — протянул старик, не отрывая взгляда, будто оставляя за собой право не верить. — Ладно. Не моё дело.
Он задержал взгляд ещё на секунду, как будто что-то хотел добавить, но только вздохнул, отвернулся и зашаркал к двери.
За стеной вновь раздался кашель — теперь сильнее, чем прежде, с надрывом, как будто сама ночь надсадно выдыхала где-то за досками. Тени на стене дрогнули, и воздух в комнате стал ещё холоднее, а Артём крепче сжал фотографию в руке.
— Это Катя, да? — спросил Артём, вслушиваясь в слабый голос из-за стены.
— Она, — кивнул Иван Петрович, и тень на его лице стала глубже. — Слабая. С осени мается. Мать её на фабрике, ночами почти не бывает.
— У неё, похоже, лёгкие, — негромко заметил Артём, глядя на дверь.
— Ты-то откуда знаешь? — Иван прищурился, будто не сразу решил, стоит ли верить.
— По кашлю слышно, — спокойно ответил Артём. — Сухой, с сипом.
Иван хмыкнул — не то скептически, не то с уважением, в этом звуке смешались усталость и привычка к плохим новостям.
— Много тут кашляющих, — глухо сказал он. — И не все доживают до весны.
Тишину прорезал слабый детский голос, приглушённый дверью:
— Дядя Артём…
Артём шагнул ближе к двери, в голосе его была мягкость, которой здесь никто не ожидал.
— Да?
— Это лекарство поможет? — спросила Катя, хрипло, почти неслышно, как будто слова могли раствориться в темноте.
Он на секунду оглянулся на Ивана, потом уверенно сказал:
— Должно помочь, Кать. Но только понемногу, хорошо? Не торопись.
— Хорошо, — ответила она, и тут же её голос перешёл в новый приступ кашля, сухого и прерывистого.
Иван тяжело вздохнул, глядя куда-то мимо, будто за эту ночь стало понятно — времени у каждого здесь куда меньше, чем хочется верить. За окном снег скребся по стеклу, а в коридоре было так тихо, что казалось, слышно, как в доме остывает воздух.
— Эх… не лезь пока, — тихо сказал Иван, почти шёпотом, будто боялся, что стены услышат лишнее. — Разберись сначала, кому можно помогать, а кого лучше не трогать.
— Что вы имеете в виду? — Артём поднял взгляд, в груди нарастало чувство тревоги, смешанное с растущим непониманием.
— Просто совет, — буркнул Иван, опускаясь снова к печи. — Здесь за всё спрашивают. Даже за добро.
Он подул на уголь, и пламя едва заметно ожило, тонкой язычком лизнуло края, подрагивая на сквозняке.
— Вот, видишь, понемногу пошло. Дым уйдёт, — сказал Иван и, кажется, впервые за этот вечер в его голосе промелькнуло что-то похожее на одобрение.
Артём кивнул, глядя, как тепло медленно пробирается сквозь стылый воздух. Казалось, что даже стены начали оттаивать, дыхание стало легче.
— Спасибо вам.
— Не мне, — отозвался Иван, почти не оборачиваясь. — Себе благодари, что жив пока.
Он уже собирался выйти, но, остановившись у двери, глухо добавил:
— И спрячь свои бумажки. Не всякому в глаза суй. Люди у нас любопытные.
Дверь за ним закрылась, воздух чуть сжался, будто вся комната прислушалась к шагам уходящего старика.
Артём остался один. В печи потрескивало маленькое, хрупкое пламя, отбрасывая по стенам тени. Он поднял фотографию с комода, поднёс к свету — лицо молодое, взгляд упрямый, но что-то смутно родное.
