— Половина ваша.
— Я ела.
— Где кормят, там едят. Первое правило улицы. Вы мне его сами называли, когда у вашей двери стояла будка.
— Оно про улицу.
— Оно про вас.
Ложка была одна. Айра взяла её и стала есть. На улице едят быстро, пока не отняли. Она ела медленно и не сразу поняла почему: отнимать тут было некому. Ложка была тёплая, и не от супа.
— Где вы зимовали? — спросил он, когда её половина ушла наполовину. — До этих стен. Три зимы.
Спросил, как про дрова: сколько и где. За три года улицы никто не спросил у неё, где она спит. Спрашивали, где она была.
— В ночлежках. — Она это выложила, как медяк на прилавок: раз спросили. — Осень ещё ничего: у меня была крыша над красильней. Красильщики топят чаны дотемна, железо держит тепло до глубокой ночи, ляжешь на жесть спиной и до света доживаешь. Воняет так, что ни один вор туда не полезет. Оттого и моя была. Ещё двое сычей под коньком. Орут, зато не воруют.
— А зимой?
— Зимой чаны глушат. С первых морозов: щёлок встаёт коркой, и тёплая жесть делается просто жестью. Тогда вниз, в ночлежку. Там медяк за ночь и стены слушают.
— Кем положено?
— Хозяином. — Она хмыкнула. — У него, между прочим, медяк звякал.
Он кивнул. Про медяк, который не звякнул в будке на дороге, он помнил не хуже её.
— Все три зимы?
— Все три. Ночлежки разные, медяк один. — Она пожала плечами. — Потом эта. Тут стены тёплые изнутри и за ночь не берут. Привыкаешь дольше, чем к медяку.
— В доме Дейн длинный стол. — Это он не в ответ: в обмен, как кладут свой медяк рядом с чужим. — Я не помню его полным. Каждый год за ним сидело меньше. Последние годы я ел с краю. Во главе никто не сидел, а садиться туда одному нелепо.
— Вы и тут сели с краю.
— Тут я сел к окну. — Он поглядел на её стул, потом на неё. — Это другое.
Что другое, она спрашивать не стала. Он бы ответил. Он всегда отвечал, если спрашивали, в этом и была беда.
— Первое правило у вас есть: где кормят, — напомнил он. — Второе, где не берут, тут кончилось: брать некому.
— Кончилось.
— Значит, осталось одно.
— У улицы одно. — Она доела и положила ложку в пустую миску, чтобы руки были заняты. — А у меня третье. Не уличное. Я его сегодня придумала.
— Какое?
— Не скажу.
— Я подожду.
Миску он взял со стола и вернул ей в руки. Руки у неё оказались заняты, а у него свободны, и он ими ничего не сделал.
— Марга считает миски.
— Я знаю. Я у неё по листу.
— Я, судя по миске, тоже.
Где ждут. Вот и третье. На улице такого не водилось: там ждут стража и долги. Тут ждёт он. Вежливый, сам говорил. Ну, пусть ждёт. Я тоже вежливая: не скажу.
Дисциплина поглядела на пустую миску, когда Айра шла мимо, и отвернулась к окну: чисто, вопросов нет.
Миску она снесла Марге, а со свечой к воротам собралась, когда лампы Корпуса долиняли до конца.
Путь лежал мимо мастерской, и дверь у мастерской теперь была свободная, без будки, а она всё равно влезла в окно: низкое, полуподвальное, с осени не запертое. Привычка, поди, дороже двери. Это она поняла уже внутри, протиснувшись боком.
— Это я, — предупредила она на всякий случай.
— Я вижу, — отозвался Серак от верстака. — Дверь свободная. А ты в окно.
— В окно я знаю, что за мной никого.
— Разумно.
Кот на неё не смотрел. Он сидел на крышке короба, подобрав лапы, мордой к двери, и смотрел на дверь так, как вчера смотрел на Тиллу: прикидывая. Двое каменных были при коробе, где и всю зиму, голова к груди, ладонь на рукояти. Горн остывал, пахло железом и сухим дубом, и Серак у верстака правил петлю. Дверную, ржавую по краю. Она стояла в тисках, и он водил по ней напильником коротко, как гладят.
— Из столовой, — сказал Серак, не отрываясь от петли. — Марга просила: скрипит с осени. Всё здесь скрипит с осени, а чинят одну петлю.
— Кот на дверь смотрит, — доложила Айра.
— Мне не видно. Но крышка с вечера скрипит с того края, где дверь. Я заметил.
— Он раньше на дверь не смотрел.
— Раньше на неё и смотреть было незачем. — Серак повернул петлю к лампе, проверил. — Теперь есть зачем.
Айра подошла к коробу проверить то, что проверяла каждый вечер: крышку, Кота, каменных. Крышка была на месте. Кот был на месте, только повёрнут. А каменные…
— Они выше, — заметила она. — На волос. Мне ещё снаружи показалось, в окно.
— Не показалось. — Серак отложил напильник, снял с гвоздя нитку с узелком и приложил к каменному плечу, к стене. Узелок не доставал до отметки мелом на кладке. — Вчера вечером был вровень с меткой. Утром на нитку выше. К вечеру ещё на нитку. Они поднимают головы. Медленно.
Спасибо, Серак. Я бы и без нитки догадалась, но с ниткой оно как-то хуже.
— Слушают? Но что им слушать?
— Не что. Кого. — Он повесил нитку обратно на гвоздь. — Они караул. Караул к двери не поворачивают. Он сам поворачивается, когда к двери кто-то идёт.
Она положила ладонь на дуб рядом с Котом, по привычке. Знак под рубахой отозвался теплом, тихим, без всякой вспышки. Только тепло шло не к коробу. Оно шло к ним, к двоим каменным, как идёт от печи, когда стоишь к ней спиной: сзади, с той стороны, откуда не ждёшь.
Знают, где, сказала вчера Тилла. Ну да. А эти двое, похоже, знают, кто. Ладно. Хоть кто-то здесь знает, кого ждёт.
— Вещь в починке? — спросила она про петлю, лишь бы не про каменных.
— Небыстрой. — Серак взял напильник снова. — Здесь чинят. Кто придёт, того здесь не чинят. Того здесь встречают.
Кот повёл ухом, коротко, по-хозяйски. На дверь он смотреть не перестал.
Айра сняла ладонь с дуба, ушла тем же окном и понесла свечу к воротам. Видеть смотрительнице положено всё, а стоять и разглядывать не положено ничего.
Стихоплёт стоял, опустив веки. Она открыла фонарь и чиркнула кремнем, своим, вернувшимся. Кремень на морозе заупрямился, потом дал огонь, и свеча, вставленная утром, взялась. Огонёк высветил каменное колено, черту, чёрный камень дороги за воротами — и сани.
Сани были за воротами, не у стоек, у самой черты. Маленькие, городские, с одной лошадью, и лошадь под попоной стояла смирно: ждать собрались долго. На санях фонарь. У саней двое. В хороших шубах, не в серых плащах: такие шубы в нижнем городе носят, когда платят вперёд. Они не входили. Стояли по ту сторону черты, сняв шапки, и ждали, когда она поднимет голову.
— Простите за час. — Это первый, негромко, полной фразой, вежливо. — Мы за адепткой Сол.
Айра закрыла стекло фонаря. Руки у неё были заняты, фонарём и кремнем, и она отметила это про себя, как выход. Других выходов у ворот было два: в туман и обратно во двор, и оба, если подумать, вели к утру.
Быстро весна наступила. Умно, господин куратор, очень умно. Дать одну дату, а явиться в другую, чтобы никто подготовиться не успел.
— Смотрительница. Адептка Сол ужинает.
— Мы не торопим. — Второй поклонился, чуть. — Нам не велено входить: ворота не наши. И ночью не увозят, это невежливо. Мы подождём до утра. Нам положено ждать.
Ждать им, надо думать, тоже заплатили вперёд.
Гурт говорил ей это, слово в слово: грубо спрашивают те, кому надо, вежливо — те, кому уже обещали. А такие зайдут. Эти не спрашивали. Эти уже знали, за кем, и ждали вежливо, без шапок, на морозе, по ту сторону черты. Как товар с прилавка: отложили, придут.
Стихоплёт открыл глаза.
Со скрипом, оба разом, и не на неё. На тех двоих. Всякому, кто входит в эти ворота впервые, камень даёт приветствие, а без приветствия не пускает, — это Айра знала с первого своего дня, по себе. На этих двоих он смотрел долго, так долго, как на то, что ему не нравится, и приветствия у него для них, похоже, не было. Двое стояли и ждали. Он смотрел.
— Положено, — повторил вежливый. Уже не так уверенно.
Камень не закрыл глаз.
Глава 11. Довольно
Глава 11. Довольно
