Поднимаясь, завершил указания:
— И с личным составом поосторожнее, батеньки министры. Потому как утечки не из бумаг происходят, а из ушей, право слово.
* * *
С Люцией я встретился через два дня. Все было устроено так, будто мы случайно оказались в одном фойе на музыкальном вечере. Она держала кружевной платок, пахла жасмином и немного скучала — так, по крайней мере, мне показалось.
— Ваш ответ? — спросила она негромко, будто интересовалась, не подстыла ли закуска.
— Буду работать с вашими хозяевами, — сказал я, — но только если все пройдет через меня.
— Это как?
— Без посредников.
— Вам не доверяют?
— Пусть думают, что я доверяю им. Главное, чтобы мне позволили рисовать.
Она усмехнулась.
— А чертежи?
— Уже в работе. Новая подача с перегревом затвора. Очень эффектная, но в бою не работает, поскольку ствол забивается, и все летит к черту, простите.
— То есть вы даете им фальшь?
— Я даю им театр. Они ведь нам враги, по сути, верно? Вот пусть и думают, что я переметнулся в их лагерь. Пусть строят то, что не стреляет, а мы под шумок у себя будем готовить настоящее.
Она опустила глаза. Не знаю, что именно она почувствовала, одобрение или жалость? Может, ни то, ни другое.
— И вы не боитесь, что я им все расскажу?
— Не боюсь, — посмотрел я ей прямо в глаза. — Ибо чувствую, что между нами больше, нежели дружба.
— Вы правы, больше. Но они все равно поймут.
— Ну и пусть моя милая, — прижал я ее руки к груди. — Пусть поймут, когда уже будет поздно.
В этот раз встреча была короткой, я даже не успел ее поцеловать. Передав первые ложные чертежи разработок, я поспешил к себе в подвал лаборатории, где хранились мои наработки. В эти дни я вновь вернулся к идее фонаря. Он все еще работал, правда, недолго, и с перебоями, так как внутри был импровизированный гальванический элемент, собранный из меди, цинка и слабого раствора уксуса. Это не было батарейкой, как сказали бы в моем времени двадцатого века. Это было своеобразной попыткой поймать «молнию в банку».
Рядом с фонарем лежал стеклянный шар, внутри которого я собирался закрепить вращательную катушку и кусок магнита. Если дать движение вручную… хм, быть может, искру можно будет подать не только на спираль, но и когда-нибудь на что-то большее. Электричества-то еще нет в этом времени, верно?
Кутузов, заглянув в мастерскую на следующий день, долго смотрел на блестящий цилиндр, похожий на игрушку.
— Это и есть твоя новая пушка?
— Нет, Михаил Илларионович. Это то, чем мы будем светить в темноте.
— Светить?
— Не свечой. Электричеством.
— Что за слово такое, соколик? Ухо режет.
Я засмеялся.
— Режет. А потом полюбится.
Он прищурился:
— А ты пока никому не говори. Не можно, чтобы опять к нам прицепились ищейки. Пусть думают, что ты опять про свои болванки сочиняешь.
— Даже Люции?
— А тут, батенька, уже твое личное дело. Гляжу на вас, голубков, и сердце радуется. Но не забывай, что сия очаровательная барышня из другого нам стана.
Между тем снег в Петербурге все не прекращался. Столица, казалось, дышала через плотно закрытые окна. Слухи о наступлении Наполеона появлялись и исчезали. Кто-то шептал, что весной граница двинется. Кто-то, что французы уже купили половину Бундестага. А я сидел в кабинете, где передо мной лежал лист. На нем я разрабатывал новый проект примитивной лампы накаливания. Чем черт не шутит, а вдруг это будет началом нового витка эволюции? Вдруг после всех моих военных разработок, что уже стали внедрять в войска, эта лампа создаст альтернативное русло в ходе истории?
Над этим стоило поразмыслить.
В следующий раз встреча с Люцией произошла не на балу, не в приёмной и даже не на прогулке. Все устроили через антикварную лавку у Сенной, где торговали, казалось, всем, кроме книг. В витринах лежали сломанные глобусы, обгоревшие карты, ветхие парики, коробки с пуговицами, перья павлинов и рамки от давно умерших портретов. Люция стояла у полки с фарфоровыми фигурками.
— У вас есть что-то для меня? — спросила она, не поворачивая головы.
Я извлек из кармана плотный конверт. Бумага была пожелтевшая, старая, и по краям нарочно надорвана, чтобы «там», в неприятельском стане, создалось впечатление ее ценности.
— Подача нового типа. «Система отталкивания на подпружиненном срезе».
— Работает?
— Работает великолепно. Только… один раз, — усмехнулся я. — Потом вся конструкция заклинивает, и если кто дерзнет применить ее в полевом бою, то весь расчет останется с носом. Ну, вы меня понимаете.
Она приняла конверт, спрятав за веером.
— Мои хозяева недовольны, что вы держитесь в тени.
— Идеальный агент, милая Люция, этот тот, кого считают глупцом. Пусть думают, что я чертежник и больше ничего.
— А если они решат, что вы опасны?
— Тогда я уже буду не нужен. А пока пусть строят.
В эту секунду мне удалось ее чмокнуть в щеку тайком от покупателей. Хихикнув кокетливо, ангельское создание попрощалось со мной, напоследок сжав руку. А для других мы просто разошлись в разные стороны, как будто нас и не было.
Вечером я вернулся в мастерскую. В ней как всегда пахло лаком, древесиной и той особенной пылью, которая остается после новых изобретений. Полковник Резвой сидел у печки, растирая ладони.
— Ну что, батенька, пора бы уже удивить меня. Сколько можно возиться с этой блямбой?
— Не блямба, а лампа, — сказал я, поправляя медную оправу. — А вот и наш источник.
Я повернул ручку динамо-машины — ту самую, что собрал из железных обломков, старого якоря и проволоки, которую выпросил у одного почтенного немецкого часовщика. Шарик из темного стекла внутри засветился. Сначала робко, как искорка, потом все ярче и ярче. Вольфрамовой нити в этом столетии еще не было, но у меня был закопченный угольный стержень, вот он и зажегся.
— Матерь Божья, — прошептал тот, отшатнувшись. — Да вы, сударь, прометеевы дела творите…
— Пока еще нет. Пока только искра. Но скоро она будет светить дальше, чем можно будет увидеть.
— Господи Иисусе, — оглядываясь и крестясь, ушел он к себе. — Это ж надо такими бесовыми идеями отравлять себе душу…
Я чуть не взорвался от хохота. Маленькие пляшущие тени от примитивной лампы, впервые примененной в девятнадцатом веке, заставили меня вспомнить свою дочь и милую сердцу супругу.
С тем и лег спать.
А под утро Иван Ильич сунулся ко мне с кипой бумаг, в которых едва ли не половина была с сургучом и гербами.
— Матвей Иванович Платов наш отписался! — объявил он торжественно. — А коли уж Платов пишет не Кутузову, а тебе, братец, то дело не к добру.
Письмо было написано торопливо, неровно, словно писал он верхом, на скаку, да еще в бурю. Бумага пахла дымом.
'Григорий Николаевич,
Имею причины думать, что чертежи ваши не только попали в руки австриякам, но теперь у французов. Не исключаю, что среди поставщиков казенных металлов завелся у нас расхититель. Сдается мне, поручик Рейманов, замешан. Проверь при случае, братец. Между тем спешу сообщить, что у меня появились толковые казаки, перехватившие кое-кого на границе. Но нужен ты. Срочно. До весны успеть надобно бы, а то Бонапарт уже свое рыло показывает.
Прилагаю вырезку с подписью: узнаешь ли почерк?
— Твой Платов.'
Я разложил письмо, а к нему был приколот кусочек бумаги, иссеченной, будто вырезанной из старой записной книжки. Почерк был тот самый, что вел нас по следам булавки и формул: «R. G.»
Рядом стоял Голицын, только что вернувшийся от Кутузова. Погоны покрыты инеем, будто он пешком дошёл от Коломяжского леса.
— Его сиятельство велел вам немедля явиться. Недоволен, что письмо шло не через Штаб.
— А вы объяснили ему, что это письмо не для всех глаз? Я все равно бы ему показал.
— Объяснил. И заодно получил за вас нагоняй. Впрочем, Михайло Ларионыч улыбался, так что, видать, втайне гордится, я полагаю.
