Из-за ее плеча вышел незнакомец. Молодой, с темными усами, говорил с легким акцентом.
— Monsieur Dovlatov… Позвольте представиться. Марк Моне. Я инженер, не солдат и не шпион. Вы теперь связались с наукой, а она не знает границ. Мы не враги в ней, а всего лишь ученые.
Он слегка поклонился. Я тайком обвел взглядом танцующих пар, надеясь увидеть Резвого. Иван Ильич, беседующий у камина с каким-то генералом, кивнул, давая понять, что он все видит. Наш полковник пока был вне зоны моего зрения.
— Франция не ищет врага именно в вас, господин Довлатов. Мы ищем партнеров. Ваши чертежи уже изменили русскую армию, а если бы вы согласились работать с Парижем, Европа бы не вошла в войну. Ее можно было бы остановить. Вы понимаете это?
Я смотрел на него. Дамы смеялись, танцуя, офицеры приглаживали бакенбарды, оркестр начал играть мазурку.
— А если откажусь? — спросил я.
— Если откажетесь, тогда мы уйдем, а вернемся уже как враги. Но если вы скажете «да», вас не тронут ни в Петербурге, ни в Вене, ни в Берлине. Даже Лондон будет знать, что вы человек науки, на которого нельзя давить. Мы не хотим предательства. Мы хотим просвещения.
Достал записку, на которой я не увидел печати, а только три строки:
«Пароль: Париж — Весна. Если вы знаете, что делать, то подтверждение через Люцию. Вашим ответным знаком должна быть медная трубка».
Кивнув мне, поклонился Люции и исчез в группе танцующих пар.
— Не отвечайте сейчас, — сказала она, проводив его взглядом. — Просто потанцуйте с остальными дамами, — и тоже ушла в музыку, растворяясь в вальсе.
Я остался растерянным.
— Ты бледен, как тюлень без воды, — прошептал Резвой, подходя сбоку. — Что было?
— Франция предлагает… как бы это сказать, хм… Союз науки, что ли?
— Ха! Так это они так теперь зовут шпионаж?
Мы рассмеялись. Потом пили, потом танцевали каждый раз с новыми дамами. А когда поздно вечером покидали особняк, в руки мне сунули конверт. Служанка подала с поклоном, не сказав ни слова. Внутри был обрывок чертежа, наполовину исписанный формулами. На полях подпись: «R. G.» Рука, похоже, та же, что была на булавке.
Иван Ильич только хмыкнул.
Наутро Кутузов распорядился готовиться к отъезду.
— Здесь мы дольше не задержимся, батеньки мои. Места эти, конечно, хорошие, но время у нас такое, что в Москве долго жить, все равно, что на гнезде с гадюками сидеть. Пока еще не кусают, но уж виляют хвостами, право слово, голубчики.
— Документы собрал? — спросил Иван Ильич, проверяя мой стол.
— Собраны еще со вчера, — доложил я. — Лошади готовы. Маршрут через Волоколамск, Тверь, а там уж по погоде.
Резвой что-то записывал, держа перо между пальцами так, будто собирался им кого-нибудь ткнуть. Он теперь носил с собой и шифровку Платова, и бумаги по австрийским утечкам, все время говоря:
— Не дай Бог в дороге кто-нибудь нападет, так пусть хотя бы сгинем с пользой.
Выехали затемно. Лишь пару окон в доме светились, а остальной город спал под снежной ватой. Я обернулся в последний раз на особняк, где был бал. Он стоял пустой и тихий, как заброшенный театр. Казалось, что все было не со мной, а с кем-то другим, в том, моем измерении двадцатого века. А может, и не было вовсе, только приснилось. Но письмо у меня в кармане все еще шуршало, вызывая беспокойство. «R. G.»…
Чертовщина какая-то, а не инициалы.
* * *
Путь до Петербурга занял больше недели. Нас не торопили, но и не расслабляли по дороге. На каждом трактире, где останавливались, кто-то, как мне казалось, подглядывал, кто-то запоминал, кто-то вдруг оказывался «давним знакомцем» одного из денщиков. Глаза вроде были повсюду, черт их раздери. Когда-то следили аракчеевцы, потом были французы, а сейчас кто с этой чертовой меткой масонства?
— Опять этот с родинкой? — шепнул как-то Резвой, ткнув меня локтем, когда в третий раз за две версты нам попался один и тот же ямщик. — Или у нас тут карусельная дорога?
Я пожал плечами.
— Значит, кому-то мы интересны, — ответил за меня Иван Ильич.
Когда въехали в Петербург, было пасмурно. Каналы покрылись коркой, по льду скакали мальчишки с палками, а в кабаках уже обсуждали, в каком месяце пойдут на французов.
— В марте баталия начнется, — уверенно заявил один из офицеров, проходивший мимо в кофейной, где мы остановились погреться. — Или в апреле. Дальше нельзя, господа. Болота, знаете ли.
Я слушал и думал: Россия все еще живет по старым картам, а я уже в потоке времени движусь по новым. Вот только знаю ли я сам, куда двигаться дальше?
Между тем Кутузов по приезде распорядился:
— Завтра нанесем визит в Комитет. Надо знать, как там у министров дела. Погода у них нынче меняется быстрее, чем блохи на барбоске.
И отбыл в свой особняк, что перешел в его владение от Бибиковых, к своим домочадцам.
Мы разместились в старом доме на Мойке, где раньше обитали итальянские певцы. Теперь там был штаб. Иван Ильич, разумеется, первым делом снял сапоги, откинулся на диван и принялся разбирать мешок с бумагами. Резвой делал вид, что у него нет никаких чувств, кроме холода в ногах. Денщик подал таз с горячей водой. А я после ужина стоял у окна и смотрел, как по мостовой два мужика катят какой-то тяжелый ящик. Где-то лаял пес, где-то скрипела телега. Петербург жил своей жизнью.
Вечером появился курьер, зайдя в коридор уже без фуражки, в поношенном сюртуке, держа в руках печат Комитета.
— Господин Довлатов?
— Да.
— Это вам лично.
Я взял сверток. Бумага была перевязана черной ниткой, а внутри находилась записка с двумя краткими фразами:
«Париж — весна. Люция подтвердит».
Подписи не было. Только маленькая медная трубка, вложенная в уголок.
— Что там у тебя? — спросил Иван Ильич, войдя, жуя яблоко.
— Подарок с юга, — показал ему трубку.
— Не нравятся мне эти южане. У них ветер теплый, а взгляд какой-то холодный. Того и гляди, заморозят.
Я кивнул. А что, был какой-то выбор?
На следующий день в Комитете нас с Иваном Ильичем встретили без суеты, но у меня создалось впечатление, что с тем ледяным вниманием, какое всегда предвещает либо повышение, либо арест. Старый служитель с трясущимися пальцами принимал верхнюю одежду, Голицын записывал наши фамилии в журнал. По коридорам разносился запах сырой бумаги, чернил и озабоченности перед грядущими событиями.
Михаил Илларионович подъехал отдельно, отвязавшись от Прохора с грелкой и, как только вошел в зал, коротко бросил:
— Всех сюда, господа. Кто у нас нынче главный, тот пусть и выходит.
Из боковой двери показался господин в сером камзоле, с лицом, как по мне, явно просящим кирпича.
— Князь, у нас сведения…
— Я знаю ваши сведения, — отмахнулся Кутузов. — Пока вы их обрабатываете, французы готовят следующую стычку. Петербург у вас в снегу стоит, а надобно чистить, оборону усиливать, защитный вал возводить. И непременно по всему периметру. Я распоряжусь, а Григорий Николаевич Довлатов передаст вам чертежи обороны. Слыхали, как в кофейнях и кабаках судачат? Бонапартий целится на Россию. В Москве я уже отдал указания, теперича, соколики, возьмемся за град Петровский.
Грузно сел в кресло, кивнув мне. Я шагнул вперед, коротко поклонился.
— Господа, у нас есть новые данные по попыткам иностранных кругов получить доступ к техническим сведениям нашего ведомства. Пока они действуют аккуратно, через дипломатические маски, но это ненадолго.
— Конкретные имена?
— Пока нет. Но маршруты, по которым просачивается интерес, мы уже обозначили. Укрепить оборону Петербурга нужно не только на картах, но и на улицах. Отдельно по линии снабжения и чугунолитейным дворам. Особенно тем, что работают по новому артиллерийскому образцу.
Хотел добавить: «моему образцу», но сдержался. А хозяин добавил:
— И наладьте, черт побери, что-то вроде наблюдательной группы. Что мы все письма читаем, давайте уже, голубчики, и за городом следить.
