— Мы знакомы с содержанием некоторых переписок с Ижорским заводом.
— И с донесением Платова.
Меня едва заметно повело, скорее не от страха, а от озноба. Я не знал, сколько из того, что мы с Михаилом Илларионовичем решали в тиши кабинетов, уже ушло на столы этих людей. И кто их сюда послал.
— И вот какой вопрос…
Пауза.
— Вы ведь понимаете, что наука выше границ?
Я молчал. Они ждали. Потом один из них, тот, что в инженерной форме, слегка наклонился:
— Французская Академия интересуется перспективами взаимодействия. Мы не говорим об измене, вы ведь русский, вы офицер. Но нам нужно знать, с кем вы имеете связь. С теми, кто понимает суть ваших чертежей. Нам важно, чтобы вы хотя бы не препятствовали переписке. Пойдете навстречу?
Тот, что третий, в штатской одежде, молвил, глядя в лицо:
— Monsieur Dovlatov… ваши труды изучают далеко за пределами границ Империи. Я скажу прямо: наука не имеет отечества. Она принадлежит разуму, а не флагу. Не откажите в беседе.
Я понял. Вот и подошли к сути самого главного.
Он говорил вежливо, не угрожал, не давил. Лишь предлагал информацию, контакты, обмен. Доступ к материалам, которые «в России вам вряд ли позволят». Намекнул на сотрудничество с «некоторыми кафедрами в Вене и Париже». Ни разу не назвал себя. Но это и не было нужно: слишком чистый акцент, слишком отточенные фразы.
Я не ответил сразу, внимательно вглядываясь в лицо. Потом все же спросил:
— Вас послал Наполеон?
— Хм… — последовала краткая пауза. — Император лишь один из покровителей науки, — с оттенком лукавства ответил он. — Но пусть вас не тревожит источник. Тревожиться стоит о будущем. Технологии, господин Довлатов, меняют ход истории. И вы это знаете. Пожалуйста, подумайте. Мы вернемся к разговору.
Молчание повисло, как простыня на ветру. Мысли неслись с утроенной скоростью. Взглядом отметил, что часы на стене идут на сорок минут вперед. Значит, в этой комнате какой-то свой собственный ритм.
Выходя из здания Комитета, я увидел снег, лежащий на Мойке ровным полотном. Прохожие оставляли следы, спеша по разным своим делам.
Иван Ильич ждал.
— Ну? — спросил он.
Я пожал плечами:
— Сложно все. Предлагают вроде бы вежливо, но хотят знать мою переписку с тайными агентами французов.
— Так и знал, — хмыкнул он. — Инженеров теперь покупают не вином, а бумагой. Что еще предлагали?
— Подкупать начали. Умно, без давления, как бы все по науке. Французской, разумеется.
— А ты?
— А я подумаю. Как сказал бы наш батюшка Кутузов: пусть думают, что у меня есть выбор.
Пройдясь пешком еще с версту, подошли к дому на Фонтанке. Приехавший на днях Кутузов почти не выходил из тепла. Простудился, а Прохор ворчал на сквозняки и всюду таскал за собой грелку. Но вечером, как ни в чем не бывало, Михаил Илларионович сам пришел к нам, укутавшись в меха. Вошел в столовую, где я чертил наброски новых лафетов, и сказал с порога:
— Вы, голубчики мои, про этого Зубова намедни что-то слыхали?
Я поднял глаза от проекта. Иван Ильич удивился:
— Да вроде нет. А что?
Кутузов плюхнулся в кресло:
— Он теперь зачастил к Аракчееву. Не по чину, а по влиянию. Сует нос в военное дело и ходят слухи, что хочет пробиться обратно в советники. Будто бы ссылается на знакомства в Вене. Суетный человек, и опасный.
— Что он вам? — осторожно спросил я.
— Мне? Да ничего, соколик. Я с ним еще при Павле сталкивался. Но ты будь начеку. Зубов не просто фаворит на покое. Он вроде как нить, а еще неизвестно, к какой иголке эта нить приведет.
И ушел сморкаться к себе в библиотеку. Прохор, ругая Нечипора, потащил за ним грелку.
Вечером, когда снег за окном стал мокрым, будто подтаявшим изнутри, я достал лист и стал прикидывать на полях, кто может стоять за попыткой вывести мои схемы на французов? Артиллерийский отдел? Не исключено. Может, один из полковников? Но зачем тогда им швейцарка Люция, и почему Платов не указал в письме ни имен, ни адресов?
* * *
А Кутузов между тем провел зиму в Москве, где ему отвели особняк близ Хитрова рынка. Ходил к великой княгине, спорил с вельможами, устраивал тайные встречи. По вечерам бывал у митрополита Амвросия, будто бы для бесед о нравственности, но мы-то знали, что он не так часто молится, как притворяется. Ему нужны были слухи. И он их собирал везде, где только мог, по частям, по крупицам. С таким же успехом происходили и другие странности. Например, при Главном штабе неожиданно появился штатный аналитик по «иностранным чертежам». Им стал бывший профессор геометрии из Гёттингена, бежавший в 1806 году. Аракчеев вроде бы дал ему какие-то бумаги, те самые, которые якобы никто не должен был видеть.
Связь вырисовывалась.
Ко мне, аккуратно, с выражением сочувствия и научного любопытства на лицах, подошли двое. Один из них был гладко выбритым, в сером фраке, говорил с легким французским акцентом. Вторым был нашим русским, но из тех, что с юности учились за границей и привезли с собой полную голову изящных впечатлений.
— Григорий Николаевич, — начал француз, — мы следим за вашими трудами. Среди людей науки, вне границ и политик, существует особая солидарность. Вы же понимаете, о чем я толкую?
— Продолжайте.
— Если вы когда-нибудь сочтете, что ваши идеи не находят должного отклика здесь, то, м-мм… наши друзья готовы предложить вам иную сцену. Франция, вот где сейчас родина просвещения.
Он протянул руку. На его пальце сверкнуло золотое кольцо с гравировкой. Полукруг-черточка-точка, как я уже знал. Нечто вроде масонского знака.
— Подумайте, — сказал он и исчез в суматохе чиновников, снующих по коридорам. Туда же в толпу скрылся и его сослуживец.
Холод внутри моей грудной клетки стал ощутимее, чем на улицах.
* * *
И в то же время я отмечал про себя, что о Кутузове в ту зиму можно было говорить только шепотом — настолько плотно он вошел в повестку дня. С конца осени и до конца декабря Михаил Илларионович заседал в Комитете, объезжал склады, артиллерийские дворы, а то и общался с дочерью княгини Дашковой, Анастасией. Он становился фигурой, которую начинали опасаться не только в штабе, но и при дворе. Его все труднее было отодвинуть, даже с помощью различных недоброжелателей, что крутились вокруг, как та саранча.
Мы с ним держались рядом. Я, Иван Ильич, Резвой, новый адъютант, денщики Прохор и Нечипор, плюс две гувернантки, садовник, конюх, писарь и вестовой с ординарцем — вся небольшая команда переехала временно в казенный корпус у Литейного, куда Кутузов перебрался после трений с Александром. Это было не официальное изгнание, а скорее «отстранение для наблюдений».
Как-то ночью, в тишине штабной библиотеки, я наткнулся на донесение о передвижениях «групп лиц в нейтральной полосе», где среди прочих значилось имя, которое давно вызывало у меня беспокойство. Снова Платон Александрович Зубов, черт бы его взял на нашу голову. Что делал бывший фаворит Екатерины рядом с приграничными поселениями? Отчего его люди мелькают теперь в записях Аракчеева?
— Интрига, Григорий Николаевич, — сказал Голицын, глядя на меня поверх модных в эту пору очков. — Не надо думать, что старые фигуры исчезли с доски, а они просто взяли да затаились.
В то же время я работал, как проклятый. В январе 1812 года чертежи новых лафетов с подвижными амортизирующими элементами были одобрены Кутузовым для полигонных испытаний. Мои новые пушки с измененными калибрами, более компактными замками и медными трубками детонации ждали своего часа. Из истории я знал, что последует новая волна событий перед началом вторжения Наполеона. И кто бы мог подумать, эту волну первой заметит моя новая знакомая, Люция.
— По Петербургу ходят слухи, будто старый граф Платон Зубов снова подает голос, — в один из вечеров наших встреч поделилась она. — Тот самый, что когда-то владел Екатерининским сердцем, теперь снова оказывается в тени дворцовых проходов. Он не при дворе, но его видели с господином Аракчеевым.
