Голицын вошел под утро.
— Все готово, Григорий Николаевич. Повозки, бумаги, люди. Отъезжаем?
Я посмотрел на часы. Тик-так, тик-так. Время снова поворачивалось ко мне другим боком. Там, в будущем, где-то в моей жизни, шла обычная зима. Дочка рисовала, жена пекла блины. А я…
А я ехал в Москву, чтобы научить кого-то выжигать линии новой войны на карте Европы.
По выезду из столицы мороз стал мягче: то ли показалось, то ли в самом деле питерский пронизывающий ветер остался за спиной. Мы шли с обозом не спеша. Дня за четыре миновали Тосно, потом Любань. Лошади утомлялись, а Иван Ильич по ночам бормотал во сне формулы, которых я ему не рассказывал. В пути мы перебирали в уме проект усовершенствованного запального устройства для легких батарей. Бумаги у меня забрали в Комитете, но формулы держались в голове, как будто память перестала нуждаться в чернилах. Это даже пугало. Иногда я ловил себя на том, что думаю сразу в двух потоках: один — мой, человеческий, с сомнениями и чувствами, второй — как бы вычислительный, точный, холодный. Мозг Довлатова был податливее, чем я ожидал.
— В тебе будто живут два человека, братец-поручик, — шутил Иван Ильич, когда Голицын менял коней у очередного тракта.
На пятый день остановились на постоялом дворе близ Вышнего Волочка. Запас продовольствия требовал пополнения, да и людям требовался отдых. Пока второй адъютант договаривался с местным старостой о фураже и соломе, а Иван Ильич пил чай в каморке почтовой станции, я решил пройтись к реке.
Снег скрипел глухо. Я уже собирался возвращаться, когда рядом с кустами у обрыва заметил фигуру. Плащ. Капюшон. Лошадь неподалеку, без седла. Стоял человек, явно не местный.
— Доброе утро, господин офицер, — проговорил он. — Позвольте слово.
Я прищурился:
— Вы кто?
— Курьер из Варшавы. Имя не имеет значения. Важно, что я должен передать.
Он достал сложенный лист и протянул мне.
— Не читайте здесь. Не показывайте сопровождающим. Только в одиночестве. И будьте осторожны, господин Довлатов. Люди, интересующиеся вами, не только российские.
Он исчез, не убегая, а словно растворяясь в сыром утреннем тумане. Через минуту я стоял один. Сжатый лист бумаги мелко подрагивал в руке.
Читал я его уже в повозке, накрывшись шинелью. Ровный, аккуратный почерк. Писано явно не от руки крестьянина, ни по-военному, ни по-дворянски. Печатные буквы, точно как на машинке и, причем, сразу виден французский след.
«Сударь, вашими конструкциями и разработками интересуются весьма высокопоставленные лица в Европе. Будьте готовы в Москве. К вам подойдут».
И все. Ни подписи, ни даты, ни адресата отправителя. Я перечитал раз, другой. Потом сунул письмо в кожаный футляр для очков и прижал к груди. Мне вдруг стало холодно. Не от зимы, а от того, что это был не сон. Кто-то уже знал в самой Европе. И теперь этот кто-то взял и влез в мою жизнь. Точнее, в жизнь адъютанта Довлатова. Раньше были аракчеевцы, потом французские лазутчики. Потом вроде бы оставили в покое. Неужели снова? А теперь кто? Уж не из самого ли штаба Наполеона?
При таких мыслях голова пошла кругом. Голицын, залезая в повозку, спросил:
— Все в порядке, Григорий Николаевич?
— Да. Только теперь мы в Москве будем не одни. И работать будем быстрее.
Сомневаюсь, чтобы он понял смысл моего изречения, но сейчас было не до разъяснений. Иван Ильич, промолчав, как-то странно посмотрел на меня и махнул рукой кучеру:
— Трогай!
* * *
Москва встретила нас привычной вязкой суетой. В Комитет уже знали о нашем прибытии, пригласив в Арсенал, где устраивалась временная лаборатория при артиллерийском училище. Все выглядело так, будто ничего необычного не происходило: рапорты, бумаги, сметы. Но я видел, как в окна учебного корпуса через раз проскакивают незнакомцы в серых мундирах, как появляются курьеры, не проходящие через наружную вахту. В один из вечеров ко мне подошел капрал и передал записку:
«Готовьтесь. Скоро вам нанесут визит. Никому не говорите».
В ту ночь я не ложился. Разложив перед собой чертеж новой станковой мортиры, смотрел на линии, пытаясь отвлечься. Не вышло. Мысли кружили, как мотыльки вокруг свечки.
Утром заглянул князь Голицын:
— Григорий Николаевич, поступило распоряжение: готовить курс обучения младших офицеров по новой артиллерии. И, кроме того, — он понизил голос, — вы включены в состав Особого совета при Департаменте военных изобретений.
Я усмехнулся:
— Сначала пишут анонимки, потом включают в Совет?
Голицын не понял шутки. Только пожал плечами. А вечером, за ужином, Иван Ильич протянул мне свернутый листок:
— Это с почты. Пометка: «Срочно». От казачьего атамана.
Я развернул. Узнал почерк Платова:
«Григорий Николаевич, слухами земля полнится. Войска Бонапарта уже наготове. Но не это тревожит. Наши дозоры видят, что французы ищут не только дороги. Они ищут людей. По именам. Твоя фамилия среди них».
Теперь стало ясно, кто именно интересуется мной. Все возвращается на круги своя, как сказал бы Михаил Илларионович.
* * *
Ночной воздух Москвы был тяжелым и душным. Хотя за окном зима, а метель гудела по Никольской, в комнатах было ощущение, будто окна давят снаружи. Я толкнул дверь, прислушался. Ни звука. Вроде бы все, как оставлял. Только…
Я знал, что не оставлял бумажные листы на подоконнике. Я не использовал эту чернильницу утром. И не мог оставить перо, брошенное острием к моему рабочему креслу.
— Были, — прошептал я под нос. — Не воровали. Искали. Что именно?
На подушке лежал лист. Такой же, как тот, что получил у реки.
«Мы следим за вами. Не показывайте вида, что озабочены чем-то. Продолжайте свои чертежи».
На полях странная метка. Полукруг с чертой и точкой. Что-то между масонским знаком и заводским клеймом.
Я сел. Грудь сдавило. Мысленно выкрикнул:
«А не пошли бы вы к черту, поганые морды? Я остаюсь с Кутузовым!»
…Следующее утро началось с вызова в Арсенал. Иван Ильич уже был там: выглядел усталым, но твердым.
— Гриша, Михаил Ларионыч прислал курьерскую почту. Просит, чтоб мы поехали в Коломну. Там мастер, с которым мы еще при Суворове работали. Я навел справки. Кованые затворы, нестандартные стволы, он все помнит. Только говорить надо перед ним шепотом: старик стал подозрителен, будто чует, что все горе идет от людей.
Я кивнул. В дороге будет время подумать. Но тут подошел Голицын:
— Получили новую почту с посыльным.
Протянул пакет с сургучной печатью.
— Узнаю донского орла. Письмо от Платова? — спросил Иван Ильич.
— Так точно, — стал я читать. — Говорит, «враг не только у границ». А еще документы, будто французы интересуются чертежами новой русской артиллерии. И кто-то в Австрии уже начал копировать наши проекты.
Мы перебрали бумаги. Один взгляд, и сразу стало понятно: за этим не просто французская разведка. Тут подключились ученые мужи самого императора. Формулы были изменены, но структура моя. Точнее, из моей прошлой жизни. Кое-что я чертил на заводе, еще там, в своем времени, мечтая, что когда-нибудь пригодится. А теперь, вот они, эти строки, в руках у неизвестных людей, по ту сторону границ, уже, считай, в самой Европе.
Поездку в Коломну пришлось отложить.
Письмо Платова мы перечитывали втроем, как конспект перед экзаменом: Иван Ильич, Голицын и я сидели за длинным столом, как в кабинете при Арсенале. На бумаге не было ничего лишнего, все точно и сдержанно: местоположение, даты, маршрут вестовых и ссылки на показания пленных. И все же между строк сквозила тревога, словно сам Платов не знал, с чего именно начать беспокойство.
— Не только границы, но и головы, — пробормотал Иван Ильич. — Привыкли мы думать, что шпионы воруют планы, а тут… будто чужие инженеры заглядывают тебе в мозг.
— Или кто-то, кто когда-то был ближе к моим записям, чем положено, — добавил я, вспоминая старые бумаги, что хранились в канцелярии при Гатчине. — В Москве мы не одни. Но и в Вене, выходит, тоже есть умы, способные нас понять…
