Один говорил: «Такой штуковиной черта на небе поймаешь».
Ты, брат, дело делаешь. Пиши еще, и если решишь вырваться, то место у нас для тебя всегда найдется.
— Твой, Матвей Платов.'
Я долго держал записку в руках. Невольно задумался: что, если бы тогда, весной, поехал к нему, оставил бы все это?
А потом взглянул на стол, где чертежи нового лафета уже высыхались чернилами. Нет, теперь уже поздно что-либо менять.
Петербург дышал напряжением. В кабаках говорили о грядущем. На набережной курсировали патрули, в министерствах крутился тот самый ветер перемен, а в мастерских, заводах, в подвалах, где молчали станки и стояли коробки с гравировкой «Довлатов–1811», уже рождалось нечто новое. Не было грома. Не было салюта. Только нарастающее ощущение, будто лед под ногами начинает медленно, очень медленно трескаться.
Ревизия на артиллерийских складах оказалась не просто формальной проверкой. Скорее, это была та самая крупица пороха, которую при должном скоплении тепла и давления можно обратить в воспламенение. И кто знает, вспыхнет ли он, этот порох? Во всяком случае я держал ухо востро.
Спустя несколько дней меня проводили внутрь через нижние ворота Артиллерийского департамента на Литейной. Миновав два кордона и глухие своды, где пыль лежала в ладонь толщиной, я оказался перед сержантом особой инспекционной части.
— Приказ от командующего обороной, — коротко бросил сопровождающий.
Сержант вытянулся в струнку, отдал честь. Двери распахнулись, и спертый воздух складов ударил в лицо. Пахло древесиной, сухой смазкой, кожей и солью. Картечь, ядра, лафеты, ржавые огнива, списанные фитили, аккуратно сложенные пороховницы и два новых ствола, что блестели у дальней стены — это было то, ради чего я пришел.
— Вы первый, кто интересуется этими образцами, господин поручик, — раздался голос из тени. Из-за полок выступил писарь в нарукавниках, с толстым гроссбухом под мышкой. — Старая партия всяческого хлама. Но есть и что-то подходящее.
Я посветил карманным фонариком своего образца, при виде которого у архивариуса поползли вверх брови. Такие фонарики мы не запускали еще в серийное производство. Их имели только самые близкие в окружении хозяина. Наведя луч, я посветил на штабеля. Один из стволов был гладкоствольным, но чуть удлиненным, с особым раструбом. Еще не нарезной, но уже намекал на будущие системы Грайбовля и Круппа. Метка на клейме гласила: «Опытное. Утверждено К–Д».
— Проверяли на учебном полигоне, — покопался в гроссбухе писарь. — Дальность выстрела до тысячи пятисот шагов. Прицельность выше обычной гаубицы. Взрывоопасность на среднем уровне. Отклонения в пределах одного деления по круговому сектору. Но вот что странно…
Он замолчал и снял с полки коробку с обломками шрапнели.
— Это вытащили из бруствера. При взрыве осколки распределяются иначе, не как у старых зарядов. Словно бы разброс не хаотичный, а направленный.
Я вздохнул. Не все из будущего можно было воспроизвести здесь и сейчас, но даже эта простейшая конструкция, с точно обработанными шрапнельными гильзами, уже меняла ход сражения. Главное, подбираться ко всему медленно. Постепенно. Без рывка, чтобы не испугать тех, кто и так сомневается в каждом шаге.
— Передай Михаилу Ларионычу, — сказал мне Иван Ильич, — что для массового выпуска нужно выделить еще хотя бы два токарных станка и пару десятков учеников. Я сам проверю подготовку мастеров. Без этого даже чертеж не спасет.
В тот же день вечером, когда я вернулся в квартиру на Шпалерной, где мы теперь жили с Кутузовым, пришла политическая сводка. Принес ее новый офицер из канцелярии, адъютант в ранге поручика, с тонкими пальцами и лицом человека, привыкшего не спорить, а фиксировать.
— Имя твое как, братец? — спросил Михаил Илларионович, оглядывая его поверх очков.
— Князь Александр Дмитриевич Голицын, Ваше Сиятельство. По ведомству назначен временно в ваше распоряжение, — отчеканил тот, чуть склонив голову.
Имя было известным: все-таки ветвь от главной фамилии, вероятно, младший сын откуда-то из провинциальных гнезд. Но в глазах читался ум и предельная осторожность. Такими и надлежало становиться тем, кто окружал моего хозяина в столице. Особенно теперь, когда бродят всякие там «аракчеевы»…
— Уж прямо-таки и князь-батюшка? — пошутил Михаил Илларионович. — Скока годочков-то стукнуло, соколик?
— Двадцать четыре, ваше высокопревосходительство.
— Можно по имени отчеству, голубчик. В кругу близких я лишь старше тебя по званию и по возрасту.
— Так точно.
А у меня промелькнули воспоминания. Двадцать четыре. Именно столько мне было, когда я, еще вестовым, а потом ординарцем, впервые появился в теле Довлатова, когда хозяин был еще капитаном. Божечки, сколько времени-то утекло! Как там в моем мире жена и дочурка? Все еще проживают тот день, когда меня затопило волной? Сколько там пронеслось минут, в то время, как тут миновали уже десятилетия. Канули в вечность Екатерина с Потемкиным. В небесную высь вознесся Суворов. Проломили табакеркой затылок государю Павлу Петровичу. На престол взошел Александр, а я…
А я все еще здесь.
* * *
В донесении от внешней разведки, полученной из штаба, говорилось о сближении Франции с Австрией. Вена молчала, но мобилизация шла. Пруссия лавировала — в Берлине вновь вспыхнули слухи о возможном «восточном союзе» с Наполеоном. Александр тихо сидел в углу. Но тишина в Петербурге была обманчива. Как по мне, то она скрывала явную неготовность к каким-либо военным действиям.
Письмо Платова доставили на следующий день. Круглая сургучная печать, донской орел. Внутри всего несколько строк, адресованных командующему:
«На рубежах беспокойно. Французские офицеры замечены в Бессарабии под видом купцов. Пришлите распоряжения».
Было и второе письмо, лично мне:
«Дорогой друг и соратник, донские казаки в недоумении: порох твоих гранат, что мы получили через Инженерный департамент, слишком чувствителен. Сработал в конном строю, ранил троих. Нужно разъяснение. Быть может, партии подменили?»
Я чертыхнулся. Это несло угрозу не только технике, но и мне. Ошибка с калибровкой или снаряжением могла стать поводом для новых проверок.
Кутузов отложил письмо, с минуту сидел молча. Потом взял перо и, не спрашивая никого, начал писать ответ.
— Аракчеев все еще молчит? — спросил я тихо.
— Молчит, — кивнул он. — Но это не значит, что он спит.
Мы оба понимали, что 1812 год будет встречать нас новыми грозными событиями.
Мороз в тот год пришел в Петербург рано. На полигоне, где раньше гулял только ветер с Невы, теперь грохотали холостые заряды. Пламя вырывалось из жерл опытных орудий, отзываясь эхом по снежным крышам казарм. Мы с Резвым стояли в стороне, наблюдая.
— Подача заряда! Поджига-ааай! — командовал унтер-офицер.
БА-ААМ! — шарахнуло выстрелом.
— Пер-резарядка!..
Резвой, обмотав лицо шарфом, наклонился ко мне:
— Лафет все еще уводит влево, Гриша. При полной отдаче, как я разумею, сдвиг на полтора градуса.
— Пропорцию клина изменим. Крепеж в заднем узле поправим. Я чертежом ночью займусь. Иван Ильич, находясь рядом, наблюдал, как дым оседает на снег. Обучение артиллеристов шло быстрее, чем я надеялся. Старые расчеты, привыкшие к пудовым ядрам и медленному темпу стрельбы, сперва смотрели косо. Но когда на учениях новая пушка условно «пробила» щит на полтора кабельтова дальше, чем аналогичная гаубица, даже хмурый прапорщик Ляпунов закусил губу, хмыкнув в кулак:
— Да это ж… прямо как по-книжному! — пробормотал он. — А книги эти, видать, у вас какие-то… м-мм… заморские, чтоли-ца?
Чем больше шло учений, тем меньше становилось у нас врагов на нижних ступенях армии. А вот сверху…
Слухи о «новом заведении», где артиллерию обучают по каким-то «другим способам», дошли и до тех, кто считал себя наследниками строгого порядка еще павловских времен. Начались странные визиты. На третий день пришел подполковник Сиверс, такой себе важный чин из инспекторского корпуса, с манерами гордого следователя.
