Он снова возвысился, почти незаметно, но с полной поддержкой Александра. Генерал строгого вида, с лицом, будто высеченным из камня, и голосом, в котором не было интонаций, он появлялся в кабинетах, отдавал короткие распоряжения, и исчезал. После него оставались штабные реестры, расквартировки, инструкции на десятки страниц.
— Это не человек, — сказал однажды Резвой, глядя в окно, — а государственный жгут. Им либо перевязывают, либо душат.
Аракчеев вызвал Кутузова на частную аудиенцию. Состоялась она не в Зимнем дворце, а в его личной резиденции на Каменном острове, что, по моему мнению, уже говорило о многом. Михаил Илларионович поехал в коляске один. Вернулся хмурый, но глаза его были живыми, даже горевшими.
— Оборону Петербурга мне поручили, Гришенька, — произнес он коротко. — И в этом деле ты нужен мне как никогда.
— Уже к стенам города кто-то подходит? — спросил я осторожно, хотя знал все наперед.
— Нет. Но дышат. И дышат глубоко. Французы в Пруссии, турки все еще не ушли с юга, а в Швеции неспокойно. Александр метается, храни его господи, и за этим метанием нужна крепкая ось. Так вот, этой осью он хочет видеть меня. Стало быть, голубчик, не напрасно нас отозвали, заменив Чичаговым.
Я знал тогда, что это лишь начало. Что путь, на который мы ступили, выведет нас к Москве, к Бородину, к самой сути русской судьбы. Но уже в те дни, в ветреном Петербурге, в сырых комнатах, где пахло кожей и порохом, рождалась не только защита столицы — рождалась новая армия. Рождалась новая страна. У меня снова, как в Вильно, щелкнуло в голове: история совершила новый виток эволюции. И снова благодаря моим разработкам.
А что тогда, черт возьми, последует дальше?
* * *
Именно тогда, в тот вечер, мне и вспомнился Аракчеев.
Слухи о нем ходили, как шорохи. В Смольном говорили, будто Александр снова тянется к нему, и будто тот, как тень, обходит комитеты, вставляя приказы, словно закладки между строк. Мне было тревожно.
На следующее утро нас вызвали в Комитет министров.
— Гриша, — сказал Кутузов, завязывая у зеркала шарф, — похоже, намечается очередной спектакль. Ты, гляди в оба, записывай глазами, а если что, то и в чертеж превращай. Ты, братец, у меня теперь не просто инженер. Ты у меня летописец новой эры. Только я сам еще не понял, какой.
У комитета было холодно. Мрамор гремел под каблуками, лица были серьезны, но равнодушны, как у греческих статуй. Секретарь зачитал указ:
— Назначить генерала от инфантерии Михаила Илларионовича Кутузова председателем комиссии по организации обороны столицы. Указ подписан государем. Все свободны, господа.
Вот так. Без официальных почестей, коротко, сухо и ясно. Недовольные офицеры разошлись по штабам. По такому случаю полагалось накрывать стол, или хотя бы поднять по чарке мадеры за нового начальника, но Аракчеев не посчитал необходимым воздать почести новому руководителю.
Поводом для обороны столицы была возросшая тревога в связи с поведением Наполеона. Европа кипела. Пруссия смотрела на Францию боком, Австрия колебалась, и только Россия стояла на своих колоссальных ногах..
— Вы, Михаил Илларионович, возьмите все под свое руководство, — сказал министр внутренних дел, не поднимая глаз. — Снабжение, мобилизацию, укрепление фортов и крепостей. Невская и Балтийская флотилии тоже будут под вашим руководством. Подберите людей. Наладьте связь между берегом и кораблями. Только без лишнего шума. Ну, не мне вас учить, вы же полководец опытный.
Аракчеев не присутствовал. Я чувствовал его чисто интуитивно, постоянно сопровождая хозяина. Имя фаворита мелькало везде. Он уже вернулся в кулуары власти, и это было началом новой шахматной партии, что для меня, что для нового руководителя обороны в лице Кутузова.
Когда были уже дома, он снял мундир и сел в кресло, задумчиво глядя в огонь камина.
— Готовь чертежи, Гришенька, — проговорил он. — Нам, брат мой, соколик, придется многое пересобирать.
Я поклонился. Платформа координатной привязки, новые калибры орудий, таблицы прицеливания, идея огневой батареи с управляемым наведением — все это не осталось на Дунае. Все это было при нас. И все предназначалось для новой войны.
А в коридоре скрипнула дверь. Вернулся полковник Резвой. Лицо выглядело озабоченным.
— Михаил Илларионович, ваше превосходительство, — доложил он. — Слухи верны. Аракчеев сегодня встречался с царем.
Я посмотрел на Кутузова. Он ничего не сказал. Лишь губы его дрогнули в слабой ухмылке. Пожал плечами. А мне пришла мысль, что такой встречи в реальной хронологии истории могло и не быть. Она произошла уже в новом витке эволюции. В новой альтернативной ветви, куда сейчас меня заносило временным потоком.
Петербургская погода была жесткой, ветреной и будто нарочно затянутой. Ветры дули с Невы, зябко стуча в ставни, и город казался уснувшим. Прохор привычно ворчал на кухне и отгонял Нечипора. Резвой бывал то дома, то в штабах. Иван Ильич погрузился в дела до ушей, и выглядел при этом как-то иначе. Не как раньше, в Дунайской армии, где он был частью живого, крепкого механизма, а как человек, загнанный в чиновничью узду. Мы с ним работали почти ежедневно. Я вновь развернул свои тетради, чертежи, расчеты. Начал было осторожно обсуждать с ним схему организации секторального огня для оборонительных рубежей вокруг Петербурга. Он слушал внимательно, кивал, порой спрашивал строго. Мы снова были как бы наедине, без надзора, как в те редкие, ценные дни на Дунае. Мои идеи о системе управления огнем теперь начинали обрастать плотью. Я опирался на платформу с рейками и угломером, добавлял туда уровни и шкалы — все еще выглядело примитивно, но уже работоспособно. Дальность, сектор, направление, корректировка — все это сводилось в понятную систему со стеклянными прицелами, линзами, оптикой.
— А это уже оружие нового поколения, братец Довлатов, — хлопал меня по плечу Иван Ильич.
Однажды вечером, опоздав с отчетом, он был злой, мокрый, вернувшийся из-под проливного дождя.
— Слышал? — спросил он, снимая фуражку. — Аракчеев отдал распоряжение вести ревизию всех казенных заводов. Включая и артиллерийские.
Я кивнул, давно предполагая, что такое случится. Как только начнется оборонное планирование, кто-то неизбежно появится.
— А еще, — добавил он, — ходят слухи, что хотят создать некое «временное артиллерийское управление». Не исключено, что нас с тобой туда привлекут. Вернее, тебя.
— Меня?
— Не глупи, Григорий Николаевич. Ты теперь на особом счету. Все бумаги, что мы послали из Дунайской армии, читали наверху. Идея с упрощенной механикой наведения, таблицы поправок и прочие твои чудеса, ты думаешь, они остались без внимания?
Я посмотрел на него.
— И что теперь?
Он пожал плечами.
— Хм… Будем работать. Но будь начеку. Петербург тебе не Дунай. Здесь не просто враг с саблей, а шепот за спиной. Здесь не стреляют, но жизнь так же висит на волоске от чьей-либо воли. Не забыл, как за тобой наблюдали? Пока мы были далеко от столицы, тебя вроде бы не трогали. Но теперь мы опять в Петербурге. Помни это, братец мой. Платова нет с его казаками, защитить тебя некому. Я не в счет, так как у меня отобрали даже мои батальоны гусар. А хозяин наш снова без армии.
Кутузов в это время был уже в штабе. Его кабинет располагался в Адмиралтействе. Он провел первые совещания, велел представить сведения по продовольствию, жилью, линии обороны, численности казенных рабочих, их возможной мобилизации.
— Мы не будем делать вид, будто знаем, что именно затевает Бонапартий, — говорил он штабистам. — Но готовыми быть обязаны. И потому укрепления строить. Запасы накапливать. Дисциплину поддерживать. Панику пресекать. С божьей помощью и на славу родине, господа.
Когда совещание кончилось, позвал к себе.
— Гришенька, соколик, ты говорил, у тебя есть еще одна идея по огню секторами? Вот и займись. Нарисуй мне это, только так, чтобы и дурак понял. А в помощь тебе даю тебе нового адъютанта. Пусть учится не только бумагами шуршать.
