Я поклонился. В груди как-то по-особому щелкнуло, как весной в Вильно, будто заработал мощный холодильник. Мои разработки вновь стали ломать ход истории.
* * *
Петербург всерьез взялся за оборону. Пока мы с Кутузовым разбирались в бумажной канцелярии и ночных совещаниях, политическая обстановка вспыхивала на континенте огнями: в Пруссии Наполеон уже имел сильные позиции, Австрия настороженно ожидала удара, а Англия муторно плела дипломатические сети.
При штабе Михаилу Илларионовичу был назначен молодой, 22-летний титулярный советник Алексей Иванович Михайловский Данилевский — тот самый адъютант, что я знал из истории, который будет оставаться рядом вплоть до смерти фельдмаршала. Мы с ним быстро нашли общий язык. Молодой офицер показался мне надежным человеком. А других, в общем-то, мой хозяин и не держал возле себя. Теперь Михайловский Данилевский обходил штаб, фиксировал приказы, доставлял бумаги, держал лицо серьезное, а под мышками носил кучу моих чертежей. Тот корнет, что был при нас в Дунайской армии, пошел на повышение, сердечно простившись со мной и начальником.
А нас снова привлекли к канцелярии. Я, Иван Ильич и полковник Резвой, стали ключевыми фигурами проекта «новая артиллерия». В подвале казенного особняка под Летним садом мы оборудовали вторую мастерскую. Я работал над секторной системой огня, подбирал таблицы стрельбы и добавлял в чертежные схемы новую конструкцию — упрощенный дальномер с зеркалом и шкалой поправок, пригодной даже в тумане. Это было уже кое-что посерьезнее. В артиллерии XIX века такими нововведениями еще и не пахло.
Между тем, в Европе разгоралось давление. Александр подписал указ об ослаблении континентальной блокады — шаг, который вскоре стал одной из причин трений с Францией. Связь торговых путей с Британией поднимала экономические ставки. В ответ Наполеон накапливал войска у границ Пруссии, заставляя Россию усилить мобилизацию.
Письмо от Платова пришло в январе:
«Григорий Николаевич! Под Таганрогом, где степь гасит ветер, строим мы редуты, а казачья смекалка жива. Ты бы здесь подарок показал нашим — прибор ночного видения, что ты чертил. Мы, брат, нуждаемся в тебе. Загадка твоя не осталась в Вильно. »
Я прочитал письмо Ивану Ильичу, и у нас мелькнула мысль: может, пора к Матвею Ивановичу? Он предложил поддержку, свежий воздух, свободу от чиновничьего надсмотра. Но как оставить Кутузова, когда он в таких обязательствах перед царем? Решили пока повременить. Все слишком хрупко, чтобы его оставлять.
Политика тем временем придвигалась вплотную. Аракчеев не тронул меня, но начал обсуждать на уровне Комитета ревизии артиллерийских заводов. Возможно, не ради меня лично, но мои чертежи могли заинтересовать его аппарат. И тут Михайловский Данилевский, передавая папки, тихо сказал:
— Вас, поручик, упоминают как человека, которому можно доверить разработку «секторальной системы». Ко мне доложили, и я передал.
Мне пришлось подавить в себе гнев. Да когда ж он меня оставит в покое, этот наглый фаворит Аракчеев? Можно подумать, на мне свет клином сошелся. Других забот у него, что ли мало?
А Европа меж тем продолжала накаляться. Австрия колебалась, Швеция начинает выдвигать свои условия союза, Пруссия дрожит. Переговоры идут в фоне, но без какой-либо стабильности. Английские корабли на Балтике, скрытые связи, шпионы и информаторы.
В штабе мигал свет караульного, когда Алексей Иванович принес отчет:
— Завод Ижорский доложил: без разрешения комитета министров расширять пока ничего нельзя. Но если потребуется, то готовы увеличить штаты на сто мастеров. Но это в том случае, если министр вооружения одобрит.
Кутузов, слушая, наш разговор, поделился:
— Придется расширить для тебя штат, Гриша. Пускай с божьей помощью разрабатывают твои чертежи. Но только осторожно, чтобы не испугать тех, кто еще не понял до конца, что будет Россия защищаться не только саблей, но и умением воевать новым оружием. Поди, у Бонапартия еще нет таких пушек, что ты придумал, соколик? — и подмигнул единственным глазом.
У меня вырвался вздох облегчения. Значит, проект движется дальше. Год 1811 подходит к концу, а впереди нас ждет год, когда семена моих чертежей должны дать новые ростки военной техники. Европа, разгораясь на дуэлях Наполеон–Александр, еще не знала, как скоро в Петербурге, в мраморных дворцах, начнется черновик новой истории. А он, этот новый виток истории, уже приближался. Казалось бы, хлопни в ладоши — РАЗ! — и он наступил.
— Ревизия на артиллерийских складах, — прервал мои мысли посыльный.
Глава 18
— Ревизия на артиллерийских складах. Распоряжение господина Аракчеева.
Я невольно переглянулся с Иваном Ильичем.
— Вот и ветерок перемен подул, батенька, — молвил он тихо.
— Началось, — пробормотал Резвой, стоявший у карты. — Бесы их проглоти, этих чиновников.
— Что доложить его превосходительству? — поинтересовался посыльный, явно из числа аракчеевских лазутчиков. — Будут ли комиссии предоставлены ключи от складов?
— Будут, голубчик. Всенепременно будут, — отпустил его Иван Ильич.
С утра втроем выехали на склады. Здание на Васильевском острове выглядело обыкновенно: известка сыпалась, стража в караулке пила бурду, но в подвалах находился совершенно новый мир в виде ящиков с опытными образцами, моими схемами и расчетами. Те самые «непонятные железяки», как выразился недавно один штабной чин.
Ревизию вел статский советник с дрожащими руками и пером, которое не отпускал даже при разговоре. За ним стояли двое младших, похоже, что из гвардейских. Оба рослые, с усмешками на лицах. Принимали объяснения со скукой, как будто ждали лишь повода поставить «не одобрено».
— Что это? — ткнул советник пальцем в проект нарезного ствола.
Я объяснил спокойно.
— Проект усовершенствованной нарезки, рассчитанной под облегченный снаряд. Начальный расчет позволяет выиграть дальность на триста саженей.
Патентованной системы, конечно, не было, да и что тут патентовать в 1811 году? Я же не в своем двадцатом столетии, верно?
— А кто вам позволил тут проводить опыты с казенной медью?
— Разрешение штаба при Кутузове, подпись генерал-интенданта. Хотите копию?
Не захотел. Лишь поджал губы и отметил что-то в журнале дрожащим пером.
Я стоял спокойно, но чувствовал, как Резвой позади напрягся, словно ждет команды на бой. Михайловский‑Данилевский вошел чуть позже и, по-своему аккуратно, но с напором, предложил членам комиссии зайти «в канцелярию для чая». Нас спас не чай, разумеется. Нас спасла поддержка Кутузова, и, может быть, молчаливая протекция одного-двух влиятельных людей, которых зацепила мысль о новой артиллерии.
Когда комиссия отбыла, не найдя никаких веских доводов прикрыть мою «лавочку», как в шутку называл мастерские Кутузов, мы собрались у него в кабинете.
— Ну что, обошлось? — спросил он, нюхая щепотку табаку. — Чего там наш любимец граф Алексей Андреевич хочет узнать? Что ты, Гриша, собираешься изобрести такую пушку, что разнесет Париж с берегов Невы?
— Пока что пушку, которая поможет остановить тех, кто уже движется к Неману, — ответил я, не поднимая глаз.
— То-то и оно, — пробурчал Михаил Илларионович. — Он бы хотел, чтоб мы воевали по уставу, штыком да молитвой. А мир уже другой. Помилуй бог, этих чиновников в Петербурге, как блох на барбоске.
Где-то вдалеке в комнате часы пробили восемь.
— Будь осторожен, — добавил он спустя паузу. — Аракчеев не чета Наполеону. Он не воюет, он строит. А стройка у него всегда начинается с того, что сносится все, что не по его указу.
На следующий день, среди утренней корреспонденции, я нашел письмо от Платова. Почерк был узнаваем, с размашистой подписью:
' Григорий Николаевич!
Получил твой механизм с зеркалом. Показал старым казакам, так они, черти, удивились.
