— И опередить, — добавил Голицын.
Как и вчера, решено было не ехать в Коломну. Вместо этого отправили гонца со схемами, только самыми базовыми, теми, что не позволяли воссоздать устройство без ключевых принципов, спрятанных в моей голове. Сами же остались в Москве, и именно здесь предстояло пережить первые удары будущей бури.
На следующий день нас вызвали в Главное артиллерийское управление. Каменный корпус, где мы проходили к залу Совета, дышал холодом и казенным недоверием. На лестнице я заметил незнакомых офицеров, в серых мундирах, без родов войск. Не маскируясь под преподавателей или снабженцев, они просто стояли, наблюдая.
Внутри, за длинным дубовым столом, собралось человек пятнадцать. Среди них старые лица, вроде генерала Сиверса, профессора Новицкого и одного из князей Мещерских, но были и новые, молодые, с французскими манерами и холодными взглядами.
— Григорий Николаевич, — позвал меня один из членов Совета, — поступили бумаги из Берлина. Прусский корпус артиллерии сообщил о ряде «необычных экспериментов», проводимых в окрестностях Познани. Там появилась некая пушка, м-мм… с казенной частью, как на ваших схемах.
Я учтиво кивнул, уже зная всю подноготную из записок.
— Это подтверждение тому, — продолжил он, — что ваши идеи распространяются. Через границы, через дипломатов, через людей. Вопрос только, через каких?
На стол легли еще бумаги. Шифровки. Перехваченные письма. Все говорило о том, что началась не просто охота за чертежами, а началась гонка за умами. И мой ум, каким бы он теперь ни был — Довлатова, или все еще того инженера с конца двадцатого века — оказался в центре этой гонки.
Вечером, уже в квартире при Арсенале, я нашел в дверях очередную записку. Бумага пахла сухой лавандой: этаким ароматом, больше похожим на французские духи, чем на чернила.
«Господин Довлатов. Приглашаем вас на частную беседу. Конфиденциально. От лица интересующихся вами ученых кругов Европы. Место: Лефортовский сад, западный павильон. Завтра, после отбоя. Мы не желаем зла. Мы хотим понять».
Письмо было без подписи, но на конверте тот самый масонский символ: полукруг, черта, точка.
Я сжал лист, не зная, смеяться или кричать от злости. И только одна мысль застряла в голове: если они хотят понять — значит, уже поняли больше, чем надо.
На следующий день я отправил Голицына с срочной почтой в Гатчину, под предлогом сверки схем. Иван Ильич остался со мной, хотя было видно: он все чувствует, даже если молчит. Ну и пусть. Главное, что доверяет.
До вечера вся работа валилась из рук. Сидя в пустой аудитории, я вертел в руках чертеж затворного механизма. Странное чувство: словно ты не инженер, а игрок в шахматы, только фигуры не на доске, а в чужих головах. И вот одна фигура уже стоит в Лефортовском саду, ждет меня. Придешь, значит попадешься. Не придешь, значит упустишь то, что можешь узнать.
— Мы пойдем вместе, — сказал Иван Ильич, когда я показал письмо. — Только, как в прошлый раз, я буду в тени. А ты вроде как гость. Пусть думают, что ты один.
Так и сделали.
Ночь была морозная, под ногами скрипел лед. Сад был пуст, как и положено в это время. Только в глубине павильона горел слабый свет фонаря. Я вошел один. Внутри сидела женщина. Молодая. В коричневом рединготе, вуаль опущена. Голос мягкий, с легким акцентом, возможно, венгерским.
— Григорий Николаевич. Простите, что так, но иначе нельзя. Я лишь передаю сведения. Мои хозяева заинтересованы в обмене. — Заметив мой скептицизм, быстро добавила. — Не в шпионаже, отнюдь, а обмене знаниями. Вы дали вашей армии силу. Подумайте, что будет, если сделать это делом всей Европы.
— Вы из французского лагеря?
Она слегка усмехнулась:
— Я из лагеря прогресса. Мой род был при Габсбургах, мой брат служит в Баварии. Но здесь, в вашей науке, что вы обладаете, нет родов и границ. Только разум.
— Кто вы?
Она встала:
— Называйте просто: «Люция». Этого достаточно. Если вы согласитесь, мы вновь выйдем на связь. Если нет, вы все равно останетесь под наблюдением. Ваш ум слишком ценная вещь, чтобы его отпускали просто так.
И исчезла, будто во сне. Я едва успел заметить в глубине сада движение. Двое в шинелях без знаков различия проводили ее до коляски. Охрана? Свита? А черт его знает…
— Слышал и видел, — вышел из тени Иван Ильич. — Если замешана барышня, то будет интрига, братец мой. — И хохотнул. — Глядишь, поженим тебя где-нибудь в Вене. Надобно отписаться Михаилу Ларионычу.
А мне, собственно, было не до смеха. Чертежи с разработками начинали пересекать границу. Вот это-то и было самое скверное.
Уже у Арсенала нас ждал Голицын:
— Григорий Николаевич… Вас ждут. Снова вызов. Из самого Комитета.
— Что будем делать? — спросил Иван Ильич.
— Как сказал бы наш любимый хозяин: «Война еще не началась. Но уже понятно, что ее поле не только в штабах канцелярии».
Теперь хохотнул я, сбрасывая с себя напряжение. Никто не понял, что я сказал, и от этого становилось гораздо забавнее. Но внутри все сжималось в холодный комок. Я сам становился оружием, и чем больше людей в этом участвовало, тем меньше у меня оставалось простора для своих разработок. Это напомнило мне из моего двадцатого века, как НКВД следило за каждым шагом, будь ты шпион, или простой изобретатель-конструктор.
Мы пошли к Арсеналу, как на допрос. Мороз к вечеру начал крепчать, над Кремлем поднялся густой сизый дым, где топили дома, будто грелись перед бурей.
У ворот Голицын вдруг остановился и тихо проговорил:
— Ах да, Григорий Николаевич. Еще одна деталь. В списках приглашенных к обсуждению нового технического устава появилась дама.
— Кто? — удивился я.
— Из делегации нейтральных стран. Швейцарка. Представляется как Люция фон Мейен. Документы в порядке. Но слишком уж заинтересованно расспрашивает о нашем Комитете.
— В каком смысле?
Он пожал плечами:
— Говорит, будто по поручению какой-то Женевской академии. Но глаза, как у наших тайных советников. Только красивее.
Я вдруг вспомнил утреннее письмо с тем самым странным символом. Полукруг, черта, точка.
Может, и правда женюсь в Вене, — мелькнуло у меня в голове. — Женюсь не я, а Довлатов.
Но сказать этого вслух я уже не решился.
Когда вошли в здание, я вспомнил слова из записки: « К вам подойдут…»
Глава 20
В коридорах Комитета стояла особая тишина, почти гулкая, как перед бурей. Слева где-то тикали настенные часы, справа поскрипывали доски. Проведя по коридору, у дверей зала заседаний замер Голицын:
— Вас ждут, Григорий Николаевич. Только вас.
Вот черт, а он-то откуда здесь все знает? Молодой князь из какой-то провинции, только недавно назначенный четвертым по счету адъютантом, а уже вхож в кулуары министерской политики? Иван Ильич поднял брови:
— Князь, вы бывали раньше в коридорах Министерства? — не скрыл он удивления, когда мы свернули на служебную лестницу.
— Не я. Один мой родственник. Придворный. При Павле еще. Да и теперь кое-кого знаю, — отозвался он, не оборачиваясь. — Здесь, поверьте, все стены слышат. Лучше не говорить вслух, что знаешь, если не хочешь потом забыть, откуда ты это знаешь…
Иван Ильич кашлянул, но ничего не сказал. Я отложил этот вопрос на потом.
Вошел один.
Помещение освещалось двумя лампами. За овальным столом сидело трое в штатском и один с нашивками военного инженера. Лица были равнодушны, будто меня ждали не как человека, а как инструмент, которому предстоит решить задачу. И все-таки один из них улыбнулся уголком рта, не глядя в глаза:
— Григорий Николаевич, проходите. Присядьте. Нам бы хотелось обсудить, м-мм… научные перспективы.
Я сел. Руки сами легли на колени. Никто не представился, но говорить начали сразу:
— У вас впечатляющие результаты, особенно по части артиллерии. Калибровка, температурные режимы, новые принципы запирания казенника.
