После Турова, где ночевали чинно, по-княжески, с баней и щедрым застольем, а главное — получили свежие новости от связистов-голубятников, вышла неожиданная история.
Минул полдень, и передний дозор уже приглядывал на берегу место для привала и обеда. Они и упредили.
— Один. Скачет быстро. Может, за делом каким? — предположил Гнат, оказавшись будто ненароком чуть впереди Всеслава. Вряд ли испугавшись увиденных издали отмашек, конечно. Просто служба такая.
С пологого правого берега, где лес словно подступал к самой реке, едва ли не кубарем выкатился резвый чубарый, подняв ворох снега, разбив, видимо, наметённый сугроб. Из которого следом за ним выскочили странные узкие саночки. Возница, засыпанный снегом, тряхнул головой и плечами, и белый покров слетел на скаку с бурой шкуры, из которой были пошиты и шапка, и шуба. В руках его были лёгкие батожки, будто лыжные палки, которыми он и коня погонял, и транспорт свой ровно удерживал.
— Ходко идёт, молодец, — одобрительно проворчал один из ближних ратников. — Как на вёслах по течению.
Присмотревшись, я увидел, что саночки были челном, лодкой с плоским дном, а когда на наметённом пригорке летучий кораблик и впрямь оторвался от снега, под ним оказались широкие полозья. Оригинальная задумка, интересное решение.
Чубарый перешёл на шаг и остановился возле шеренги из четверых конных нетопырей, что глядели на возницу внимательно и спокойно. Мимо них и тяжелая польская конница вряд ли прошла бы живой или целой. Непонятный саночник поднялся над своей лодкой-снегоходом, распутав какие-то вязки, как на каяках, и медвежья шкура, что скрывала его до самых глаз, скатилась вниз, как сброшенный плащ.
— Ого! — только и смог произнести всегда собранный и равнодушно-спокойный воевода Рысь.
— Творожку привезла свежего, да с вареньицем! Не побрезгуй отведать, батюшка-князь! — звонким и чистым голосом, разлетевшимся над Припятью, воскликнула она. В санках-лодке оказалась девка! Вытертая шубейка нараспашку, бурый подол грубого платья, да того же цвета мохнатая шапка на голове указывали, что роду она была явно не богатого, но говорила смело, бодро.
— А давай, хозяюшка-краса, чего бы и не угоститься? — с улыбкой ответил Всеслав. И четвёрка перед ним чуть расступилась, по-прежнему не сводя глаз со звонкой возницы. У них тоже работа была такая же, что и у Гната.
— Коли ты здешняя, подскажи, где мне полусотню на привал определить, чтоб костры развести да горячего похлебать? — уточнил князь, с интересом рассматривая гостью. Что явно робела, но виду старалась не подавать.
— Так а чего тут, на ветру-то, сопли морозить? — вскинула красивые тёмные брови она. — Хуторок мой тут, чуть поболе, чем полверсты до него. Лес кругом, тихо, не дует. Милости прошу в гости, князь-батюшка!
И она поклонилась глубоко, коснувшись рукой бурой шкуры в ногах. Рысь нервно ёрзнул в седле. То ли негодуя от внеплановой задержки на маршруте, то ли от того, что, как уже было отмечено при знакомстве с Домной, бюстгальтеров в эту пору не носили. За неимением.
Девка выпрямилась и развела плечи. Не то стараясь приободриться, не то зная об эффекте воздействия на мужиков некоторых своих выдающихся черт. А подбородочек-то, ладненький такой, подрагивал у неё. Как и голос. Из-под бесформенной шапчонки выбилась прядь чёрных, как вороново крыло, волос, которую она поправила привычным чуть досадливым движением. Пальцы тоже еле заметно дрожали.
— Как зовут тебя, красавица? — не убирая улыбки мягко спросил Всеслав.
— А Леськой, батюшка-князь. Хотя, теперь уж Леськой-сиротой, — ответила девушка, и на последнем слове голос дрогнул гораздо заметнее. И слёзы показались в глазах.
— Рысь, свернём, заедем в гости, раз позвали вежливо. Леся, мои вои по твоему следу вперёд пойдут, если есть там что, о чём знать им нужно — сразу скажи, — князь не смотрел ни на друга, ни на внезапную сироту. Чувствуя, что и здесь не избежит тайн и сюрпризов, не все из которых могли оказаться приятными.
— Двор Си́вка и Волчок сторожат, они чужих не любят, надо, чтоб я первой зашла да уняла их, — утерев быстро нечаянные слёзы тыльной стороной ладоней тут же отозвалась девушка. — Да возле сосны приметной с тремя вершинками пара самострелов от непрошеных гостей, но там след мой мимо идёт, по нему если скакать — не опасно.
Ещё интереснее стало. Леся смотрела за знаками, что подавал над головой Гнат, и за тем, как рванули вперёд дозорные и пятёрка ратников из-за наших спин, подняв копытами снежную пыль.
— Верхом держишься ли? — уточнил на всякий случай князь.
— А то как же? — удивлённо округлила она глаза.
— Давай тогда рядом поезжай, за беседой дорога ближе, — и Буран, повинуясь движению хозяина, шагнул вперёд.
Чернявая как-то хитро цокнула языком, и её чубарый лёг прямо на снег, как олень или верблюд. Она уселась боком, тщательно оправив подол и подоткнув его в валенки, цокнула снова и догнала серого княжьего коня. Сама оказалась росту высокого, почти со Всеслава, но на своём коренастом коньке была заметно ниже, потому смотрела на Чародея снизу вверх. И вряд ли приметила взгляд, каким мазнул по её на миг мелькнувшим коленкам воевода.
Полверсты шагом — это недолго. Но и история Леси оказалась не особо длинной.
Она не знала своих родителей. С малых лет, сколько себя помнила, рядом была только бабушка. Которая, кажется, ничуть не менялась за всё это время, всегда одинаково строгая и мудрая. Она учила Лесю искать и находить травки, грибы, корешки и ягоды, о которых никто не знал и не ведал, учила, как делать из них отвары, настои, мази и порошки. Учила вести дом и скотину, чтоб ни в чём у́были да ущерба не было. Слушать и слышать людей из окрестных селений, что наезжали к ней со своими хворями и бедами, говорить с ними. От них не переводились у бабушки зерно, рыба и мясо, лён и шерсть. Каждый, кто проходил, проезжал или проплывал мимо неприметного ручейка, что впадал в Припять, обязательно заглядывал поклониться старой Мирославе, что жила в лесу, за седьмым изгибом того ручья, вода которого почиталась местными целебной. Бабушка была Лесе всем: матерью и отцом, учителем и подругой. Бабушку живьём сожгли пьяные поляки несколько дней тому назад.
Когда в Турове перепились насмерть Мстислав и Святополк Изяславичи, за день да того, как ушло под лёд войско польское во главе с их отцом, епископом и воеводой Сецехом, с ними вместе пировали трое полусотников того войска, крепко и на диво быстро сдружившихся с княжичами ещё в Гнезно, при королевском дворе. Увидев муки и корчи братьев, ляхи перепугались. О том, что отравить сыновей великого князя могла старая ведьма Мирослава, поведал им Туровский торгаш Гунька по прозвищу Гузно, велевший всем называть его на польский манер Сигизмундом. Он и вывел хмельную банду к заветному ручейку.
Леся, по приказу бабушки, которую за всю жизнь ни единого раза не ослушалась, просидела в погребе, в потайном отно́рке, что закрывался хитрой бревенчатой стенкой, будто бы сплошной. Прощаясь, велела Мирослава три полных дня под землёй выждать, потом выбраться, оставить на дворе Си́вку с Волчком, покликав их из лесу, да спешить ко Припяти-реке. «Коли верно думаю, как раз на них, соколиков, и выйдешь, а нет — обожди или по следам догоняй. Ты уж большая у меня, Лесюшка, справишься».
Она слышала, как били и пытали старуху. И как трещал огонь, сжирая хлев вместе со страшно вывшими Бурёнкой и Зорькой. И с бабушкой. Последними словами которой были: «Вам, псам, и двух лун не прожить. Найдут вас Чародеевы волки да на ваших же кишках и удавят.».
Буран косился удивлённо на хозяина, не понимая, чего тот хочет — идти или стоять? Петли поводьев, зажатые им в рукавицах так, что не изломались бы на морозе, тянули назад. Но чуйка звериная говорила серому коню, что всадник того и гляди врежет пятками, пуская в намёт.
