Наполеону невольно вспомнилось то, что сегодня сказал Коленкур: «Мы, как корабль без компаса, застряли среди безбрежного океана».
Это верно. Вокруг ни пленных, ни перебежчиков, ни шпионов, ни населения: крестьяне уходят в леса. А тут еще этот непонятный демонский луч.
— Как ты говоришь, любезный Мюрат? Как этот свет бьет в глаза?
— Как тысячи свечей, сир. Ослепляет, заставляет прижиматься к земле, бежать в панике.
— Хм… — Наполеон в раздражении бросил треуголку на стол, где широкой скатертью лежала карта, подошел к пологу, отделявшему кабинет от помещения дежурных адъютантов:
— Вице-короля и принца Невшательского мне!
Он продолжал ходить по палатке, не обращая внимания на Мюрата, который стоял, переминаясь с ноги на ногу. Бертье прибежал тотчас же, вице-король приехал через несколько минут.
Вице-король неаполитанский Евгений Богарне, талантливый полководец, советовал остановиться, дать отдохнуть войскам, подтянуть обозы. Он передал императору такую же байку, что солдаты боятся какого-то колдовского луча русских, от которого слепнут глаза.
Наполеон видел сам, что армия терпит в трудном походе большие лишения, что надо очень много лошадей и из-за этого приходится бросать зарядные ящики и обозные фуры, но смотрел на все сквозь пальцы, ведь война есть война. А теперь появился какой-то новый непонятный луч, заставляющий солдат едва ли не визжать от страха.
Обвел взглядом генералов.
— Решено: воздвигнем здесь наши орлы! В тысяча восемьсот тринадцатом году нас увидят в Москве, а в тысяча восемьсот четырнадцатом году в Петербурге. Война с Россией будет трехлетней войной! Я уже приказал казначеям чеканить монеты с датой тысяча восемьсот тринадцатого года.
Вынув шпагу из ножен, бросил ее на карту. Все расходились довольные: в императоре говорили разум, логика, говорил гений.
* * *
А у нас день выдался тихий, хоть и зловеще глухой. Лес, что обступал дорогу, казался настороженным. С тех пор как мы оставили Витебск, путь наш лежал все глубже к сердцу страны. Барклай шел размеренно, берег людей и лошадей, но каждая верста давалась с привкусом отступления. Почти каждый вечер я получал через Голицына короткие донесения от людей Платова о поджоге французских складов под Полоцком, о разорванных мостах на притоках Западной Двины. Это было наше тихое наступление в тылу врага, и я понимал, что именно такие удары, а не одно лишь прямое сражение, способны надломить дух французов. Плюс, конечно, мои разработки. Прожектор оказался настолько эффективным в смятении мюратовских разъездов, что о нем, по слухам, узнал сам Бонапарт.
Тем временем в сундуках, притороченных к телегам, покоились иные оружия, куда хитрее и коварнее «колдовского светоча». Несколько свитков с тщательно прорисованными чертежами ложных артиллерийских станков, с измененными углами, искаженными расчетами отдачи лежали вповалку с другими приборами. На первый взгляд все выглядело безупречно, и лишь тот, кто решится построить нечто подобное, поймет, что ядро из такой пушки полетит не туда, куда целился. Эти бумаги ждали часа, когда их передадут через Люцию французским инженерам. А я пока думал о другом. Прошлая ночь, когда наш прожектор вторично разорвал темноту над Двиной, показала мне его истинную силу. Если удастся собрать еще пять-шесть таких и снабдить их усиленными отражателями, мы сможем ослеплять не только пехоту, но и артиллерию в момент прицеливания. Голицын уже подбирал умельцев из обозных, кто сумеет точить зеркала и паять латунные кольца.
Все это время Барклай держал курс на Смоленск, словно стремясь прикрыть его грудью. Войска отходили, оставляя за собою пустые деревни, пастбища, дворы и колодцы. Шли вглубь, на восток, прикрываясь дымом от подожженных складов и устроенных по приказу заслонов. В обозах тряслись люди, пушки, сундуки с чертежами, что ни в коем разе не могли достаться французам. Кутузов, нахохлившись в своем дорожном возке, молчал, словно в уме примерял карту к новым маневрам. Рядом с ним находился Голицын, унося куда-то вперед бумаги и донесения, а я, прислушиваясь к гулу и перестуку, шел рядом с батареей, где лежал мой прожектор.
Платов прислал курьера.
«Действую в тылу французов, — писал он, — поджигаем обозы, перехватываем гонцов. Но силы противника возрастают. Берегитесь удара с севера. Шпион донес о выдвижении польских частей».
Я передал письмо Кутузову.
— Вот и еще один узел на нашей веревке, — прочитав, выдохнул он тоскливо. — Не развяжем, так придется рубить с божьей помощью.
На совете было решено: Давыдов, только что прибывший к нам с отрядом, отправляется в глубокий рейд, а мы держим линию на Смоленск, но с крюком, уходя от прямого столкновения. Мне же поручили подготовить новые позиции для прожектора, на этот раз так, чтобы он мог бить светом вдоль реки, ослепляя переправляющегося врага.
Стоянки становились короче. Едва мы с Прохором успевали распрячь лошадей, как уже звали в обоз:
— Пожалуйте, барин, их мастеровые требуют чертежей.
И ведь идут, не ропщут: кузнецы, плотники, даже старые пушкари — все хотят, чтобы светоч наш, как они теперь величают прожектор, ослеплял француза даже днем. Линзы шлифуются на скорую руку, отражатели берутся из отполированной до блеска меди. Поговаривали, что в штабе Наполеона бродит слух о некоем русском инженере, что сжег их умы светом. И будто за мою голову уже обещаны награды, какие не всякий генерал мог получить.
Барклай еще держал знамя главнокомандующего, но отводил армию на запад, к Литве, прикрывая фланг. Кутузов же, на правах «усиленной руки», получил отдельный корпус и свободу действовать так, как подсказывает опыт, а не бумажные указания. Но чем дальше мы уходили, тем отчетливее я понимал, что этот негласный разлад между двумя военачальниками не просто маневр, а игра в высших кругах. Аракчеев и Зубов тянули в разные стороны, словно хотели разорвать не только командование, но и саму нашу армию.
Мы отступали и отступали.
С вечера 28 июня стояла такая тишина, что казалось, в лесах и оврагах притаился кто-то большой, непонятный для солдат, дожидаясь, когда они уснут. Мгла спустилась на лагерь, и костры, разожженные вдоль обозов, горели вяло. Лес дышал сыростью, трава под ногами липла к сапогам, а воздух был густ, как варенье. Я тоскливо вспоминал, как такое варенье закатывала в банки моя милая женушка, еще там, в том мире, который я так нелепо покинул.
Эх…
Впрочем, это из области философии. Тут назревало другое…
За несколько дней до этого мы с мастеровыми успели собрать все пять прожекторов. Деревянные корпуса, были обтянуты тонким листом латуни, с вогнутыми отражателями, и отполированы до ослепительного блеска. Лампы внутри кормились не чудесами, как полагали солдаты, а моим нехитрым «катушечным» изобретением, что-то типа вращаемого вручную генератора. Грубый собранный трансформатор питал нити накала, раскаляя их добела. Свет, хоть и желтоватый, но пробивал тьму на сотни шагов. Это выглядело уже помощнее первого прототипа.
К прожекторам я пристроил свое новое детище в виде орудия малого калибра, но с тройным зарядом и раздельным воспламенением. Задумано было так: первый выстрел — свет прожектора бьет в глаза, враг ослеплен; второй выстрел — картечь веером; третий… а третий уже повторное ослепление и добивающий залп. БА-ААХ! — и враг корчится в панике.
— Господин инженер, — Голицын присел у моей тележки с генератором, — мюратовские разъезды, по слухам, в двух верстах. Ловят наши обозы, подбираются ближе.
— Тем более, князь, — отвечаю, — сегодня ночью они снова получат урок физики. Все им неймется. Уже ведь сталкивались с колдовским светочем, как они называют наши лучи. Пусть опять попугаются.
Артиллерийские расчеты выдвинулись в сторону заболоченной низины, что тянулась у старой дороги. Там, по донесению казаков Платова, кружили французские конные разъезды. С Кутузовым условились, как только прожекторы включат, то вся наша застава открывает огонь, а казаки с флангов бьют в тыл.
