Гул поднялся невообразимый. Там закричали, испуганно, в панике. Лошади взбесились. Французские артиллеристы бросились кто куда, один упал в канаву. Началась сумятица. В этот момент наши батареи открыли огонь.
Раздался залп, такой точный и мерный, будто оркестр заиграл увертюру. Я видел, как одна из французских пушек взлетела в воздух, расколовшись, как яичная скорлупа. Вторая просто исчезла в клубе земли и дыма.
— Еще пятнадцать секунд! — закричал я Резвому. — Не перегревайте!
Катушка уже пылала, запахло паленой изоляцией. Иван Ильич схватился за кожаную рукавицу, чтобы охладить обмотку. Один из солдат подбежал с ведром воды, но я остановил:
— Нельзя! А то как шандарахнет током…
— Каким таким то…
Объяснять было некогда. Французы начали отступать. Причем, не по приказу, а в полной панике. Кто-то пытался выстрелить навскидку, кто-то прикрывался ладонями, но их наведение не работало. Свет бил прямо в глаза. Противник в потрясении стал отступать перед таким неведомым светом. Итог боя не заставил себя ждать. К утру французская батарея была брошена. Мы захватили ее почти без боя.
Я стоял над одной из пушек, глядя на расколовшееся колесо. На дне повозки, лежала бумага. Это была карта. На французском, с пометками. Картинка смещалась: они действительно шли к Москве. Но… не тем путем, что мы ожидали.
— Они меняют маршрут, — пробормотал я. — Или уже знали, что и мы отступаем не тем путем?
Кутузов подошел, отвязавшись от настырного Прохора с тазом в руках. Потер подбородок.
— Теперь они будут злее, Гришенька. Мы с божьей помощью и твоим мастерством показали, что у нас есть что-то, чего нет у них. А Бонапартий такого не терпит.
Посмотрел на прожектор. Тот уже остывал, дымясь.
— Сделай еще два. Голубчик. Нет, лучше три. Один в резерв, нам пригодится. А заодно… — он повернулся к Платову, — Матвей Иванович, мил-друг, разошли людей Давыдова на поиск тех, кто бежал в тыл. Не хочется сюрпризов.
Я хотел сказать что-то, но в этот момент с окраины донесся крик. Солдаты наткнулись на какие-то непонятные вещи. Подбежал Голицын.
— Нашли мешок. Печати французского штаба. И один странный предмет… Круглый. С гравировкой. Вот, — показал в руке.
Я взглянул. Это была медаль, покрытая копотью. На ней был отчеканен орел, и цифры: 1813.
Иван Ильич посмотрел на меня долгим взглядом.
— Опять?
Пришлось только кивнуть.
* * *
Следующей ночью мы снова ослепили французов. Воздух стоял горячий и неподвижный, ни одна ветка не шелохнулась в лесу за высоткой, что прикрывала наш правый фланг. Где-то, за валом, храпели кони. Где-то дальше, ближе к западу, слышался шорох. Я стоял на холме, за спиной хлопотал сержант Сизов, а позади высился ящик с генератором. Крутить его велено было по моему сигналу. Перед нами, вжавшись в телегу, ждал своей работы прожектор. Стеклянная линза отражала свет звезды. Михаил Илларионович на этот раз наблюдал недалеко из палатки. Барклай, прослышав о неведомом чуде, сидел рядом в кресле, окруженный свитой. Иван Ильич давал последние указания расчетным батареям. Платов отбыл к Давыдову на подмогу, Голицын помогал мне, а полковник Резвой следил за всем ходом работ.
— Готовность, — прошептал я.
Сизов кивнул. В его руках уже лежала деревянная рукоять, подсоединенная к маховику. От генератора шел слабый запах смолы и паленой меди. Вчера мы его немного перегрели, но в целом мое детище работало исправно.
Первый выстрел, как и накануне, донесся с той стороны, где у нас была застава. Еще один. И еще. Я поднял руку.
— Вперед!
Сизов заскрипел рукоятью, вращая вал. Генератор зажужжал, правда, медленно. Прожектор вспыхнул. Свет вырвался вперед, как и вчера, ударил в лес, прорезал ветви, ткнулся в черные силуэты, и те замерли.
— Пли! — скомандовал я.
Грянули залпы.
Те, что были ближе к свету, попадали, как марионетки с перерезанными нитями. Остальные бросились врассыпную. Кто влево, кто прямо в наш свет, ослепленные, как мотыльки. Мы стреляли еще. Свет продолжал вырезать лучом ночь. Где-то сбоку закричал раненый, по-немецки. Где-то впереди всхрапнула лошадь. Пахло гарью, порохом, запахом горелого мяса.
Потом все стихло.
Я опустил руку. Прожектор дрожал от напряжения, линза покрылась туманом, а Сизов все еще вращал динамо-машину, не смея остановиться.
— Хватит, — сказал я.
Свет потух. Темнота вернулась. Французский авангард разбежался. Не знаю, был ли там Мюрат, но Наполеону уж точно будет снова доложено, что русские второй раз применили дьявольский свет.
На рассвете мы осматривали тела. Их было не более сотни. Остальные в панике рассеялись по лесу. Один был жив, лежал у корней, с простреленной ногой, ругался на ломаном русском, звал какого-то Шарля.
У нас погибло трое. Один от сабли, другие подорвались на французских фугасах. Один из солдат перекрестился:
— А ведь будто само небо горело, матерь божья…
День еще толком не начался, а у нас в стане уже кипело, шли разговоры. Одни крестились, думая, что видели «луну, упавшую с небес», другие повторяли вполголоса:
— Световой жук… будто бы живой… а потом бах! — и тьма навеки.
Я молчал. Мне-то, признаться, не до поэтики было: линзу придется шлифовать заново, обод треснул, катушка оплавилась. Сизов ворчал, что руки до локтя отбил, но глаза светились гордостью. А ну-ка! Когда еще доведется простому сержанту покрутить рукоятку дьявольского светоча?
К полудню примчался Давыдов, в одном мундире, из которого половину пуговиц унесло ветром. Лошадь едва не садилась на круп от усталости. Не спешиваясь, вскинул руку:
— Где этот сатанинский свет?
Наконец-то я мог с ним познакомиться. Выступил вперед. Он спрыгнул, подошел, потрогал кожух прибора, присев у генератора, провел пальцем по ручке.
— Так, значит, ты и есть наш второй батюшка Ломоносов? Ну-с… а как ты это провернул?
И засмеялся. Я начал было объяснять: катушка, движение, переменное напряжение, линза, и все такое прочее… Он слушал, лукаво щуря глаза.
— А если таких штуковин будет пять? Десять?
— Тогда у нас будет ночью светло как днем. Но… нужны материалы, хорошие стекла, медь, шестерни, мастера.
Он выпрямился, поправил шпагу.
— Добуду. Все добуду. Клянусь своей умершей бабушкой. К утру хошь три штуки? Получишь пять. Намедни хошь пять штук? Получишь десять. Только… — он понизил голос, — … ты уж не передай это в штаб. А то меня потом, понимаешь, под арест могут. Барклай, это тебе, братец, не Михайло Ларионыч.
Так и познакомились. Обнялись, пожали накрепко руки. Отныне Денис Васильевич станет не только нашим близким другом среди Ивана Ильича, Резвого и Платова, но и самым верным сподвижником Михаила Илларионовича. Как говорилось в моем собственном времени — нашего полку прибыло.
— Вот это дело, я понимаю! — вскочил в седло Денис Васильевич. — Теперь дадим Бонапарту под его толстый зад, холера его забери!
И помчался к своей кавалерии. А я остался, сжимая в кармане золотой кругляшок с надписью «1813».
Глава 3
Когда смущенный Мюрат доложил императору, что кавалерийские разъезды наткнулись на какой-то огонь русских, бьющий в глаза, ослепляя солдат, Наполеон не поверил:
— Невозможно смотреть?
— Нет, ваше величество.
— Никто никогда такого не видел?
— Нет, ваше величество.
— Не захватили ни одного отставшего солдата?
— Нет, ваше величество.
— Что ж это за демонский светоч такой? И как поступили разъезды?
— Бежали в панике, сир. После колдовского луча грянули русские пушки, и наших солдат в этом светоче разорвало на части. Говорят, было видно светлее, чем днем.
— Черт возьми! Да это какая-то армия привидений! Кто у них командует арьергардом?
— Генерал Пален.
— Молодец! За такой блестящий отход я дал бы ему орден Почетного Легиона.
