Горит? Вроде горит. Слабо, но ведь это только начало. До открытий Фарадея еще сравнительно далеко, а я уже начал применять здесь, в июне 1812 года то, что позднее назовут электричеством. И мне уже все равно, когда именно Наполеон пойдет в наступление. Теперь мы успеем.
* * *
Спустя час Кутузов нанес визит в штабную палатку Барклая. Разговор между ними проходил в присутствии всего четырех человек. Мы с Голицыным стояли чуть поодаль, ближе к краю брезентовой стены, откуда был слышен и тон, и слова, а два его адъютанта находились у выхода.
— Господин генерал, — говорил Михаил Илларионович спокойно, почти вкрадчиво. — Вы просили подмогу. Я с божьей помощью прибыл. А теперь, вместо согласования позиций, вы молчите и смотрите на карту, как на кофейную гущу.
— Потому что я не понимаю, откуда вы берете уверенность, что он ударит именно завтра, — отозвался Барклай. Голос был холоден, сдержан. — У Бонапартия стратегия сложнее, чем прямая атака в лоб. Он умеет ждать. Не исключено, что мы с вами для него лишь приманка.
— Он уже ждал довольно давно. — Кутузов протянул клочок бумаги. — Вот последняя сводка от Платова. Они засекли движение обоза с артиллерией, идущего следом за гвардией. А у нас в этой треклятой войне не выжидают с обозами, милейший Михаил Богданович.
Барклай промолчал. Потом взглянул через плечо в сторону входа:
— Вы ведь прибыли без официального назначения. Войска под моим командованием.
— Но не под вашим авторитетом, — не улыбаясь, заметил Кутузов. — Не спорьте. Если хотите сохранить армию, то душевно прошу слушать не только двор, а и фронт. Иногда бивак говорит разумнее баловней с Мойки.
Мы с Голицыным переглянулись. Барклай отвернулся. Через мгновение Михаил Илларионович уже выходил из шатра, натянув перчатки.
— Вот так и работаем, — хмыкнул Михаил Илларионович, когда мы остались втроем. — Не поймите превратно: Барклай умница, сердечный человек, только слишком все еще генерал по-немецки. А у нас, соколики, начинается война по-нашему, по-русски.
Вечером мы с Иваном Ильичом вышли из лагеря, прогуляться до ручья, что тек по низине. Дышалось там легче, чем среди костров и уставших тел.
— Ты понимаешь, что между Кутузовым и Барклаем зреет шторм? — спросил он вполголоса. — Один — отставник без формального титула, другой — верховный главнокомандующий, но без любви войск.
— Что предлагаете?
— Пока ничего. Голицын уже сообщил, что Аракчеев подкинул очередную бумагу в Канцелярию: якобы Кутузов действует самовольно. И не поверишь, оказывается меня тоже в доносе упомянули.
— Че-его⁈ — выпучил я глаза.
— Что-де «обер-провокатор в штатском мундире» якобы устроил технологическую секту в Петербурге. И вы, Иван Ильич, стало быть, ее механический пророк. Вот тебе и донос.
— Впечатляет. Надо было бы еще приписать, что мы планируем через фонарь освещать престол.
— Нет-нет, фонарь тут ни при чем, братец мой. Они пишут серьезнее. Упомянуто, м-мм… «использование сил, ранее неведомых физике». А на полях кто-то нацарапал: «магнетизм? оккультизм? спросить у митрополита».
— Прекрасно, — сказал я, — меня еще и анафеме предадут, не дожидаясь электричества.
Тем временем опыты продолжались. Светильник, спаянный на скорую руку из проволоки, катушки и намагниченного сердечника, давал ровный, слабый, но упрямый свет. Проходящие мимо палатки солдаты удивлялись, в лагере уже ходил слух: «Адъютант его сиятельства завел какую-то звезду».
На третью ночь произошел интересный случай. Один из знакомых офицеров, желая похвастаться перед барышней из обозного корпуса, пробрался в мою палатку, ткнул палкой в установку и получил едва заметный разряд. Прыгнул, как от змеи.
— Чудо, господа! Там дьявол сидит в ящике! — кричал он, отступая.
— Не дьявол, — успокоил его Иван Ильич. — Просто господин Довлатов немного опередил Господа Бога в части грома. Остальное у нас вопрос времени.
— А если это оружие?
— Не успеем, господин корнет. Оно пока только светит. Но вот когда ослепит француза, тогда и поговорим, — ответил я.
Утром следующего дня прибыл Платов. Прискакал на коне в запыленной бурке, вошел в шатер Кутузова без доклада, как один из его самых близких друзей.
— Француз в двух верстах. Давыдов с сотней казаков уже пошел по флангу. Если не испугаются, то завтра будет веселуха, — засмеялся он, принимая протянутый кубок с чаем.
— А ты как думаешь, Матвей Иванович? — спросил Кутузов.
— Думаю, пора их подзадорить. Не чтобы сражаться, а разозлить.
— Приманка?
— Скорее, наживка. А ты, батенька, пока свети своим светочем колдовским, — хлопнул меня по плечу после объятий. — В темноте-то проще ловить, верно?
— Если Давыдов с вами, я спокоен, — вставил я.
— Молод ты, чтобы быть спокоен, — хмыкнул Платов. — Но мозги у тебя как у нашего того Ломоносова, упокой его русскую душу. И это мне по душе.
В тот вечер мы сидели с Голицыным возле палатки, где догорал костер. Где-то вдали стрельнули пушки, напугав вечно недовольного Прохора. Пробный залп? Или случайность? Лагерь напрягся. Кто-то в темноте стал готовить порох. Я смотрел на свою лампу. Она светилась слабым, ровным светом, почти как свеча. И в этом свете было больше смысла, чем в тысячах свечей в залах двора.
— Мир изменился, Григорий Николаевич, — прислушиваясь к бормотанию Прохора, раздумчиво проговорил второй адъютант. — И уже, вероятно, обратной дороги не будет…
Ох, как же ты прав, черт возьми, подумал я про себя.
БА-ААММ! — где-то вдали шарахнуло взрывом.
Глава 2
Наполеон проснулся от какого-то шепота в переднем отделении палатки. Уже серело, близился рассвет. Император сел на постели, потирая заплывшие глаза. Спал он мало, считая себя вторым Юлием Цезарем — тот тоже вроде бы спал по пять-шесть часов.
— Рустан, кто там?
— Ваше величество, это я…
Полотняный полог палатки откинулся, и в спальню вошел, мягко звякнув золочеными шпорами, длинноногий Мюрат в гусарском доломане зеленого бархата. Малиновые брюки с золотым шитьем дополняли столь нелепый образ щеголя.
— Что такое?
— Барклай ушел… — виновато сказал Мюрат. Он до сих пор боялся своего могущественного шурина и держался с ним подобострастно.
В первую секунду Наполеон не понял — так ошеломило его это невероятное сообщение. Машинально сунув ноги в отороченные мехом сафьяновые туфли, подскочил к длинному, нарядно одетому Мюрату.
— Куда ушел? Кто ушел? Как ушел⁈
— Сир, русские ушли из-под Витебска. Их лагерь пуст!.
— Не может быть! Трубу мне! — бросился к выходу. Быстрый мамелюк Рустан сунул ему в руку зрительную трубу. Наполеон, в одном белье, с растрепанными волосами, обнажавшими начинающуюся лысину, выбежал из палатки. Часовые едва успели взять ружья на караул. Лагерь только просыпался.
Он увидел дым потухших костров и больше ничего. На равнине у города, где вчера стояли люди, кони, пушки, теперь было совершенно пусто…
За палаткой шептались, суетились. Уже вся свита была в сборе — Коленкур, Дюрок, Бертье, Меневаль. Смущенный Мюрат все еще стоял, ожидая приказаний разгневанного императора.
— Это обман! — закричал тот. — Они не могли так уйти! Восемьдесят тысяч, это вам не иголка! Это же скифы! Они подстерегают нас. Идти с предосторожностями. Чего вы стоите, Иоахим? Летите!
Мюрат взмахнул огромной, украшенной каменьями шляпой, вскочил в седло и умчался. Только пыль взвилась столбом. Спустя несколько минут после отъезда неаполитанского короля к аванпостам помчался сам император — он все-таки не хотел поверить, что Барклай ушел.
Проскакал мимо палаток итальянских полков вице-короля Евгения Богарне. Остальные, Коленкур, Дюрок, Бертье и свита с конвоем едва поспевали за ним. Туман над Лучесой рассеивался. Кавалерия Мюрата переходила вброд. Наверху уже мелькали синие мундиры польских улан.
— Русские ушли, отдав без боя еще один город, ваше величество.
