Такие дела…
Наутро пришло с почтой письмо от Платова. Сухие строчки были адресованы Кутузову, но в них было то, что заставило меня сжать губы до боли:
«Ваше высокопревосходительство, скоро ждите известий с границы. Ветер переменит направление. С дружбой и почтением, Платов».
Значит, колесо истории все же меняет свой ход, благодаря «эффекту бабочки»? Значит, мои разработки ломают ход привычной мне эволюции? Выходит, Наполеон пойдет на Москву, но другим, измененным маршрутом?
В тот день я вышел на Сенатскую площадь. Памятник Петру стоял, как и прежде, величавый и холодный. Люди крестились, глядя на него, и шептали:
— Доколе он здесь, Петербург вне опасности.
— Смастерить бы Бонапартия с дерева, да поджечь бы…
— Не дойдет он сюды, холера его забери…
А я смотрел и думал: Петербург-то устоит, это доказано ходом истории. Но что будет с Москвой в этом альтернативном витке эволюции? И что будет со мной, если изменения уже наступают?
Монета лежала в кармане. Ветер поднимал пыль, и казалось, что он действительно дует с запада.
А следующим вечером я увидел случайно Нечипора и, пожалуй, что вовремя. Он выходил из моей комнаты тихо, словно кот, только коты, насколько я знал, не прячут за пазухой медную трубку. Значит, все-таки Нечипор. Хитрый денщик, продавшийся аракчеевским сыщикам. Вот, значит, откуда всесильный фаворит так подробно знал о моих чертежах. Не Люция вела двойную игру, а один из самых близких лакеев Кутузова. Недаром Прохор имел на него больной зуб, часто бурча под нос: «И чего подслушивает, харя соленая, чума ему в глотку?»
Увидев меня на ступеньках, Нечипор застыл.
— Ты куда это, голубчик? — спросил я холодно, преграждая дорогу.
Он вздрогнул, побледнел, но попытался усмехнуться:
— Да я… это… свечку поправлял в вашей лампаде, барин.
— Свечку? — я шагнул ближе. — В кармане что прячешь? Царапину ты гвоздем прочертил на монете?
Трубка скользнула на пол. Металл звякнул.
— Я эт-то… позвольте, барин…
Минутой позже в комнате уже был Иван Ильич. Выслушал мои слова, а затем, не дав Нечипору и рта раскрыть, вызвал конвой.
— С дозволения Михаила Илларионовича, — произнес он сухо, — отправим его к Платову. Пусть там посидит под замком. Если он связан с кем-то, сразу узнаем.
Нечипор побледнел так, что казалось, кровь ушла в пятки.
Когда его выводили, он вдруг бросил на меня взгляд, вроде не злобный, но какой-то жалобный, что ли. Будто хотел сказать что-то важное… но промолчал.
Когда увезли, Иван Ильич спросил у Резвого:
— Как думаешь, чертежи Григория этот сукин сын передавал лакеям Аракчеева?
— Этот. А кому еще? Не Маринка же с Прохором и не Голицын. Пускай Матвей Иванович там по-своему развяжет ему язык. Хлыщи аракчеевские туда к казакам ни в зуб ногой не сунутся.
— А Михаилу Ларионычу что скажем?
— А чего говорить? Он сам мне давеча поведал, как видел Нечипора у дверей с приставленным ухом. Стало быть, тоже догадывался. Теперь знаем все.
Вечером, оставшись один, я стал перебирать на столе чертежи, конверт Люции, список материалов, что завтра потребуются для опытов. А в голове все время крутилась мысль: успею ли я?
Потому что уже шли известия с границы. Наполеон продвигался между двумя армиями Багратиона и Барклая как лавина. Вбивал клинья полков в наши редуты, крошил мелкие казачьи сотни и шел, шел, шел. Но не тем путем, что хранился в моей памяти. Не Смоленск, не Вязьма… И даты рушились, ломались, как стрелки на поломанном хронометре. Скакали вперед, как безумные жеребцы. События рвались, ломая все рубежи. Календарь дрожал в руках, будто боялся собственного бессилия. История, которую я знал, кончилась. Началась другая.
Я был единственным, кто понимал, что мир уже сходит с тех рельсов, по которым шел два века назад.
И если я не успею…
Тогда не будет ни Москвы, ни России. А, возможно, и меня самого…
Виктор Жуков
Адъютант Кутузова. Том 3
Глава 1
Наполеон торопился не напрасно. Узнав, что русские оставили Дриссу, он поспешил к Витебску, продвигаясь со своими полками день и ночь, совершенно без отдыха. Шел через оставленные жителями сожженные деревни, местечки и уездные городки, шел в тучах пылающей пыли, задыхаясь в томительном июньском зное, напоминавшем египетский поход. Его даже не очень беспокоило, успеет ли Багратион соединиться с Барклаем или нет. Пусть соединяются, лишь бы не избегали решительного сражения! Отступление русских было для императора хуже собственного поражения. Он жаждал баталии!
14 июня, ровно на месяц раньше исторической даты, вечером он настиг Барклая у Витебска. Я узнал это из сводок, сопоставив со своим календарем. В реальной хронологии он должен был перейти Неман только 22 июня, а здесь, в новом витке истории, он 14 июня был уже под Витебском. Значит, «эффект бабочки» продолжал набирать обороты, отметил я про себя. Почему мне запомнилась дата перехода его через Неман? Да все очень просто: любой человек моего поколения помнит, что 22 июня Гитлер напал на нашу страну. Вот и отложилась у меня в теле Довлатова столь печальная дата.
Меж тем, войска Барклая стояли у белорусского города, название которого Наполеон путал с Висбаденом. Не успел он увидеть огни и многочисленные бивачные костры русской армии, как закричал из кареты:
— Бертье, ко мне!
Всегда смеющийся, маленький, толстый маршал, обер-егермейстер, военный министр и начальник штаба, был нужен Наполеону только затем, чтобы иметь под рукой необходимые сведения и рассылать распоряжения. Они понимали друг друга без слов. Смотрели на город, название которого так не давалось Наполеону, на реку Западную Двину и маленькую, чуть протянувшуюся на карте речонку Лучесу. Потом Наполеон ушел ужинать: он спал в сутки не более шести часов. Бертье остался отмечать на карте реки, возвышенности и дороги, чтобы к утру карта была готова. Ночь Наполеон спал тревожно, просыпаясь каждый час, чтобы спросить:
— Русские не ушли?
Когда перед светом Бертье в седьмой раз уходил от императора. Наполеон, накинув на плечи халат, проводил принца Невшательского до выхода: он хотел удостовериться лично, что русские стоят на месте. Огни в русском лагере не горели уже так ярко, как с вечера, но костров было по-прежнему много.
Чуть рассвело. Французский и русский лагеря еще спали, на аванпостах не слышалось ни шума, ни одиночных выстрелов. Над Двиной и Лучесой стлался густой туман, предвещавший такой же безоблачный, знойный день, а Наполеон был уже на ногах.
— Лошадь! — приказал он.
Лакеи и пажи кинулись из палатки. Уже все знали, раз неприятель стоит в двух шагах, то император сам поедет на рекогносцировку. Обер-шталмейстер Коленкур с вечера отдал распоряжение, чтобы все было готово. Впереди ехали два ординарца, сзади сопровождали Коленкур, Дюрок, д’Альба с картой, сложенной так, чтобы по первому требованию было удобно подать ее императору. За ними ехали мамелюк Рустан, который вез зрительную трубу и сумку с походным письменным прибором. Замыкали процессию двадцать четыре кавалериста в голубых мундирах и медвежьих шапках.
— Русское солнце, это вам не солнце Аустерлица, господа… — почему-то всех предупредил император.
У полосатых императорских палаток, окруженных караулом из двадцати гренадер с офицером и барабанщиком, весь день царило оживление. Сюда мчались с разных сторон ординарцы и курьеры с депешами, приезжали маршалы и генералы, отсюда с места в карьер скакали адъютанты императора.
Наполеон несколько раз за день выходил из палатки. Положив зрительную трубу на плечо гренадера, изнывавшего у императорской палатки на солнцепеке, он смотрел на Витебск. За городом на обширной равнине располагались русская пехота, кавалерия, артиллерия. С французских аванпостов слышались споры:
— Сам император Александр находится в городе.
— Кто доложил? Откуда знает?
