— В штабе так говорят.
Вечером в каждом полку прочли воззвание Наполеона:
«Солдаты! Настал наконец желанный день. Завтра дадим сражение, которого давно ждали. Надобно покончить этот поход одним громовым ударом! Вспомните, солдаты, ваши победы при Аустерлице и Фридланде. Завтра неприятель узнает, что мы не выродились».
Армия встретила воззвание с восторгом. Егеря разложили у палатки императора громадный костер. Он сам подбрасывал в огонь ветки и смотрел, как летят в ночное небо золотые искорки. Приехавшему с аванпостов Мюрату, сказал восхищенно:
— Завтра взойдет солнце Аустерлица!
Еще раз глянул из палатки на русский лагерь и отправился спать, уверенный в полном разгроме Барклая.
* * *
Простившись с праздной жизнью, министрами и двором, мы покидали Петербург на рассвете, в конце мая, когда над фонарями еще держалась утренняя дымка, а Невские воды казались свинцовыми. Домочадцы во главе с Екатериной Ильиничной вышли всей гурьбой на крыльцо. Кутузов велел не устраивать проводы, запретив всяких там фельдъегерей или гвардейских эскортов. Только мы, пятеро: я, Голицын, Иван Ильич, и он сам, в дорожной коляске. Полковник Резвой замыкал скудный, по-военному, обоз, в котором находились походные вещи под присмотром хмурого Прохора. Денщик как всегда был недоволен отъездом, пытаясь сунуть хозяину таз с горячей водой.
— Стало быть, ноги ваши попарить опухшие, — бурчал он с досадой.
— Помилуй, Прошка, окстись, в такую погоду мне горячую воду совать. Этак я и до Смоленска не доберусь, мил человек.
Дорога на юг была тяжелой. Весенние дожди распустили грязь, которая липла к колесам, заедала оси. В первой станции, у Луги, мы ночевали прямо в избе ямщика. Кутузов не жаловался. Только в Пскове, распечатывая курьерскую сумку, взглянул на меня и сказал:
— Барклай просит срочно прибыть. Француз уже двинулся быстрее, чем мы думали. И не факт, что двор в Петербурге это осознает.
— Значит, вы решили действовать без формального назначения? — спросил Голицын.
— Я решил не ждать, пока они в Совете уговорят сами себя, что уже поздно, — ответил Михаил Илларионович. — Кто-то должен ехать. Если не я, то кто? Аракчеев? Или всегда козни творящий Зубов? Государь-то не милостив ко мне, вот в чем моя неутеха.
На восьмой день мы свернули к Великим Лукам, а затем южнее, в сторону Смоленска. Время сжималось. Военные сводки отставали от реальности. Люди за трактирными столами все еще обсуждали маневры в Литве и кто кого пересидит в Военной коллегии, а француз, по свежим донесениям, уже был под Витебском.
Кто-то из нас сделал вывод:
— Значит, корсиканец снова играет на упреждение…
Мы догнали войска Барклая ранним утром, на четвертый день после того, как последний курьер ушел от него к столу государя. Ивану Ильичу выделили кавалерийский корпус, полковник Резвой взял в управление полковые обозы, Михаилу Илларионовичу отвели командный шатер, а мы с Голицыным приступили к адъютантским обязанностям. Спали в общей палатке.
Когда я поднялся, солнце только поднималось над холмами, и вся долина, где стояли войска Барклая, была укутана в легкий туман. Сводки были тревожны. Вчерашний день, проведенный в штабе, дал мне понять: французы приблизились вплотную. Едва ли не на расстояние пушечного выстрела. Один из казаков, вернувшийся с передовой, утверждал, будто лично видел Наполеона в сером сюртуке, верхом, с подзорной трубой, на том самом пригорке, где теперь маячил их обсервационный пост.
— Он там, — уверенно говорил казак, — вон на той макушке. Весь день стоял, смотрел. Лошадь под ним в мыле. Уж если не сам, то двойник его точно.
В штабе Барклая царило смятение, хотя генерал держался снаружи спокойно. Он не доверял Кутузову, подозревая, что тот затеял что-то помимо прямых указаний из Петербурга. А уж ко мне относился с подчеркнутым безразличием, если не сказать почти холодно.
Да и флаг вам в руки, товарищ командующий. Мне это было только на руку.
Ускакавший вечером в разведку Голицын, прибыл ранним утром, пыльный, усталый. Шепнул, чтобы я вышел на пару слов.
— Сводки подтвердились. Французы в трех верстах. Авангарды уже цепляются с нашими. Но главная новость наш Платов. Он прислал гонца. Давыдов с ним, слыхал про такого? Вышли в обход. Ихняя цель дороги снабжения французов на линии от Вильны до Витебска.
Я сжал ему руку. Давыдов плюс Платов. Это было раньше, чем я намечал в своих дневниках. Значит, что? Значит, вся Отечественная война, как потом ее назовут потомки, начинается ранее срока. «Эффект бабочки» в действии. А не пора бы притормозить, мастер-станочник двадцатого века? Так и до глобальной ломки истории можно добраться. Сложи-ка два и два. Если события начали ускоряться на месяц вперед уже здесь, в девятнадцатом веке, то какой датой в моем двадцатом столетии, скажем, в космос полетит Гагарин? И полетит ли он первым, а не, скажем, Титов или Леонов? Это первая часть уравнения. Со второй частью еще сложнее. Закончится ли, к примеру, Великая Отечественная нашей победой? Пойдет ли Советский Союз по пути к коммунизму? Высадятся ли американцы на Луне? Состоится ли Олимпиада-80 в Москве? И так далее и прочее в этом роде…
Над этим стоило поразмыслить, а то так и до метафизики можно докатиться, взял я себе на заметку.
В тот же день в нашу палатку пришло письмо, как всегда, без подписи, зато рукой, которая была мне знакома. Люция.
«Мы передали схемы. Генрих восхищен. Он уверен, что вы идете на шаг впереди своей эпохи. Только не торопитесь открыто использовать ток свои изобретения. Пусть для всех пока это будет чудом, а не наукой. Австрийцы умеют ждать».
Под письмом лежал скруток, вроде как с пустыми листами. На ощупь плотный холст, будто из пергамента, но при нагревании появлялись схемы примитивного трансформатора, катушек, магнита, нечто похожее на ручной генератор. Все просто, но достаточно, чтобы дать слабое, зато постоянное свечение. Мне, как станочнику без навыков электрика, это было как раз кстати. Мои чертежи до сих пор шли как военные, а теперь стали научными. Молодец, милая Люция, сдержала слово.
В лагере Барклая уже ближе к вечеру произошел спор. Один из генералов требовал занять оборону и ждать удара. Другие хотели отступать к Смоленску. Я же предложил Кутузову отступить, но не назад, а вбок.
— Пусть француз думает, что мы дрогнули. Дайте ему поле. А потом, когда наступит, мы оставим для него сюрприз.
— Что за сюрприз, поручик? — осведомился кто-то из штабных с ехидцей, уловив смысл.
Я достал схему нового прожектора.
— Вот, извольте. Это называется направленный свет. Заметили? Луч, слепящий противника. И еще кое-что, — развернул я бумаги. — Вот чертеж нового лафета, легкого на подъем, удобного при сборке орудия.
Раздался громкий смех, но Кутузов кивнул слегка, одобряя мой план:
— Смоленск знает, к чему готовиться, а Петербург еще нет, но в скорости и град Петра узнает. Если понадобится, мы возьмем эти слепящие лучи на вооружение, господа. Когда француза ослепим этим устройством Довлатова, тогда и будем делать выводы. Действуй, Григорий Николаевич, — повернулся ко мне. — Иван Ильич как всегда возьмет на себя внедрение в войска, а с тебя, голубчик, вся техническая часть. Смастеришь столь дивный светоч, как у себя на столе в мастерской?
— Будет сделано, ваше высокопревосходительство.
— Вот и ладушки. А вас, господа офицеры, душевно прошу не чинить моему адъютанту препятствий. Напрасно смеетесь. Его рука уже многим солдатам спасла жизни, еще начиная от Измаила. По большей части вы здесь в штабе все молоды, и разве что побывали под Аустерлицем, а вот Григорий Николаевич со мной еще при Очакове был.
На том и решили. Препятствий не будет, чем смогут — помогут.
Меж тем в Могилеве начиналась другая интрига. Об этом узнал от знакомых курьеров Иван Ильич. Там Аракчеев с Зубовым обсуждали, как избавиться от избыточного влияния Кутузова. Якобы тот сговаривается с масонами. Или с австрийцами. Или с самим дьяволом, лишь бы ослушаться прямых указаний двора. Однако, они не знали, что на этот раз решать будет не двор, не приказ, не сановный совет. Все решит то, что зреет сейчас, в сумерках палаточного лагеря, где я сижу у светильника, питаемого крошечным колесом с медной катушкой.
