— Откуда вы это взяли? — Иван Фёдорович впервые спросил мягче, взгляд потеплел на секунду. — Может, из журналов, да?
— Да, — Артём кивнул слишком быстро. — Из медицинских журналов, конечно. Читал статью, кажется, в прошлом году… про холеру в Поволжье, там тоже всё так же делали.
— В прошлом году… — задумчиво повторил партийный, снова пересчитал бумаги в папке, будто искал в них улики. — Странно. Мы проверяли: в библиотеке ни одного такого журнала не значится. Всё списки есть.
— Ну, может, ошибаюсь, — Артём поймал себя на том, что начал перебирать края халата, взгляд метнулся к подоконнику. — Не помню точно, было или не было, времени столько прошло…
В кабинете повисло вязкое молчание. Дым стоял в углах, у шкафа, портрет на стене казался живым — прищурился и ждал, кто первый дрогнет.
Иван Фёдорович откинулся назад, стул скрипнул.
— Мы, конечно, рады результату, — сказал он с долгой затяжкой, — но, Серов, ты должен понимать — успех вызывает вопросы. Особенно если он такой… быстрый.
— Какие вопросы? — голос у Артёма чуть дрожал.
— Откуда ты взял всё это, — Иван Фёдорович сдвинул папку ближе к краю, — и зачем действовал без санкции начальства.
— Если бы я ждал санкции, здесь бы уже хоронили сотнями, — Артём упрямо посмотрел в сторону.
— Осторожнее с формулировками, — холодно вставил партийный, не отрываясь от листов. — Такие слова — критика управления. Тут за меньшее спрашивали.
— Я не критикую, — голос Артёма стал хриплым. — Я просто делал свою работу. Как умел.
— Работа — это когда вы лечите, — Иван Фёдорович кивнул на портрет, будто тот должен был поддержать. — А когда устраиваете санитарные кордоны на улицах — это уже политика. Это вопросы к власти, а не к врачам.
— Вы не видели, что там было, — Артём вдруг сорвался, дыхание пересохло. — Люди умирали прямо у дверей. Ни на что не смотрели, только чтобы попасть внутрь.
— Люди всегда умирают, — перебил партийный, тоном будто резал холодным ножом. — Важно не это. Важно, чтобы не было паники. А вы её устроили.
— Мы спасли сотни, — Артём не отводил взгляда. — Цифры у вас перед глазами.
— И вызвали интерес Смольного, — произнёс партийный, и голос его стал ледяным. — А интерес, знаете, бывает разным.
Иван Фёдорович медленно поднялся, подошёл к окну, за которым тускло светился зимний день — белёсый, равнодушный, как и весь город в эту долгую больную зиму.
Кабинет остался прежним: тот же усталый табачный дух, те же пыльные папки на полках, тот же портрет Сталина, взглядом прожигающий сквозь халаты, бумаги и даже сквозь мысли. Артём стоял у стола — спина напряжена, руки незаметно дрожат в карманах халата, будто сам себе не верит, что всё это по-настоящему.
Иван Фёдорович не оборачивался, говорил, уставившись на мутное окно, за которым тянулось сине-белое питерское небо.
— Вчера приходил человек из управления здравоохранения, — голос его звучал странно пусто, будто он говорил не о человеке, а о погоде. — Спрашивал про тебя.
— Кто именно? — Артём попытался поймать взгляд.
— Не представился. Только значок показал — герб, — тихо добавил главврач, будто это что-то меняло.
Партийный усмехнулся, взгляд его скользнул по папке, по Артёму, по портрету на стене.
— Вас заметили, товарищ Серов, — холодно, но с еле слышимой насмешкой. — Не каждый удостаивается такого внимания. Смольный запомнит.
— Я не ищу признания, — Артём сказал сухо, правда осела на языке горечью.
— Да вы не скромничайте, — Иван Фёдорович хмыкнул, смахнув пепел со стола. — Герой карантина, спаситель Петроградской стороны. Глядишь, газету про тебя выпустят, с портретом.
— Не надо газет, — коротко бросил Артём, ни на кого не глядя.
— Боишься? — тихо, с интересом спросил партийный.
— Осторожен, — поправил Артём, почти не разжимая губ.
Партийный закрыл папку, неторопливо поднялся, подошёл ближе — в его движениях не было ни спешки, ни угрозы, только вес холодного воздуха, который приходит за любым вопросом.
— Ещё один момент, — негромко, будто между прочим. — Ваша медсестра… как её… Лидия. Она утверждает, что вы получали анонимные письма.
Артём почувствовал, как в спине что-то сжалось, будто кто-то положил руку между лопаток.
— Письма? — машинально повторил он, взгляд уходит в сторону. — Не помню.
— Не помните?
— Может, записка была… так, мелочь.
— Угрожали вам?
— Нет… ничего серьёзного, — Артём почувствовал, как пот холодит виски.
— Всё, что касается угроз, должно докладываться, — голос стал суше, формальнее, — это указ.
— Я понял.
— Хорошо, — партийный взял пальто, запах дешёвого одеколона поплыл по комнате. — Мы ещё поговорим, товарищ Серов. И вот вам совет: не держите при себе ничего лишнего — бумаги, заметки, даже мысли. В наше время они бывают заразнее тифа.
Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь, а в комнате словно стало холоднее.
Иван Фёдорович посмотрел на Артёма — взгляд тяжёлый, будто он сам держал его за плечо.
— Слушай, Артём… — начал он медленно. — Ты молодец, я спорить не буду. Но слишком заметный стал. А у нас таких не любят.
— Я не искал этого, — глухо отозвался Артём.
— Никто не ищет, — выдохнул главврач, опускаясь на стул.
Лидия проскользнула в кабинет, тихо прикрыла за партийным дверь, слова выскользнули почти беззвучно:
— Они тебе не простят, что ты оказался прав…
Артём не ответил. Он просто стоял и смотрел в глаза сталинскому портрету, думая, как странно в этой стране: можешь стать героем — и в тот же миг почувствовать, что теперь любая ошибка стоит дороже жизни.
Часть 12. Кризис идентичности. Глава 41: Одиночество после эпидемии
Пустой больничный коридор гудел эхом — каждый шаг Артёма отдавался в стенах, будто ходил не он один, а сразу десять человек за спиной. Лампы на потолке мигали упрямо, словно моргали в полусне, то набирая яркость, то тухнув, устав от вечного чередования холода снаружи и натопленной духоты внутри. Воздух пах старой краской, тряпками и чем-то, что не выветривается годами — смесь страха, лекарств и чужих слов.
Артём шёл медленно, придерживая халат у пояса — ткань шелестела, и этот звук казался слишком громким, будто в ночной тишине вся больница слушает, затаившись, кто тут ещё не спит. Мимо проплывали закрытые двери, на табличках отслаивалась краска, где-то дрожал свет, отражаясь в мутных стёклах.
— Эй… доктор, — раздалось из самого конца, где коридор упирался в тень.
Артём остановился, вслушался — и в пустоте стало слышно, как где-то капает вода или хрустит под ботинком крошка гипса.
— Кто там?
— Это я, санитар, — парень лет двадцати пяти вышел из полумрака, худой, сутулый, в халате с пятнами. — Ночью всё равно никого нет, а вы ходите…
— Документы забираю, — коротко ответил Артём, кивнул на толстую папку под мышкой. — У меня дежурство закончилось.
— После карантина-то? — санитар усмехнулся, но как-то виновато. — Все думают, вас переведут. В другой город или вообще…
— Кто все? — Артём посмотрел внимательно, прищурившись.
— Ну, знаете… тут шепчутся, мол, Смольный заинтересовался. Проверки, письма, слухи.
— Пусть интересуется, — голос Артёма был уставшим, усталость скребла внутри. — Мне скрывать нечего.
— Ага. Только у нас обычно, когда интересуются — потом человек исчезает, — санитар пожал плечами, отступил к стене, будто хотел стать невидимым.
— Не говори глупостей, — Артём вздохнул, в голосе появилось что-то металлическое.
— Это не я сказал, — парень пожал плечами ещё раз. — Я так, передаю. Тут многие так думают.
Артём прошёл мимо, не задерживаясь, — двери операционной, когда он толкнул их, скрипнули громко и жалобно, будто жаловались на всё сразу: на усталость, на дежурства, на то, что ночь в больнице всегда длиннее, чем день.
— Тут не убирали? — Артём задержался на пороге, огляделся по сторонам.
