— Успокойся, гражданин! — тихо, но так, что тот вздрогнул.
— Отпусти! Я ему сейчас скажу! — мужик дёрнулся, но тут второй патруль подошёл, встал между ним и Артёмом, плечи широкие, рука на кобуре.
Толпа зашевелилась, загудела ещё сильнее, в этом гуле было всё: и ненависть, и растерянность, и просто звериное желание выжить. Кто-то выхватил из снега ледяной ком, швырнул в сторону костра. Кусок попал Артёму в плечо — мокро, больно, холод просочился под халат.
— Хватит! — рявкнул Артём, перекрывая шум. — Хотите, чтобы весь квартал вымер? Выбирайте: или порядок, или я уйду, и тогда разбирайтесь сами!
Лидия пыталась перекричать, голос срывался:
— Мы же вас лечим, поймите! Мы не враги!
Вдруг женщина, что стояла впереди, прижимая к себе ребёнка, зарыдала — отчаянно, навзрыд, будто всё накопившееся внутри вырвалось наружу, и на секунду даже крики стихли. Снег, дым, чужие лица — всё перемешалось в этом дворе, где каждый понимал: в такие дни спасает только надежда, но у каждого она своя и становится всё меньше.
— Лечите… — голос женщины соскользнул в хрип. — Мою сестру увезли — не вернули. Никто не вернулся, никто!
Артём хотел сказать что-то сразу, слова не находились, вылетали обрывками.
— Они живы! — выкрикнул он наконец, голос сломался. — Я сам их осматривал, я клянусь!
— А докажи! — чей-то крик вспорол воздух, и сразу стало ясно — здесь уже не верят никому.
Артём замолчал, по двору прокатилась волна напряжения. Толпа сдвинулась вперёд — медленно, словно эта масса дышала одним лёгким.
Патрульный вскинул руку, ладонь сжалась в кулак.
— Ещё шаг — стрелять будем! — голос звенел, как пустая бутылка по железу.
— Не надо! — Артём схватил его за рукав, пальцы вцепились крепко, на грани судороги. — Не смей! Они испуганы, они не враги!
— Испуганы, да, — патрульный скривился, губы тонкие, — а если они нас порвут? Тут не разберёшь, кто первым бросится.
— Не порвут, — Артём смотрел на лица — усталые, обросшие, будто вытесанные из одного куска зимнего неба. — Послушайте… Я тоже рискую, как и вы. Думаете, я не боюсь? Каждый день — рядом с больными, каждый час на грани. Если бы я хотел вам зла — сидел бы сейчас дома, с закрытыми окнами.
Толпа на секунду стихла, кто-то кашлянул, кто-то сжал в руке тряпку. Воздух наполнился не тишиной, а хрустом снега — будто город слушал, затаившись.
В этот момент из-за угла вышел старик с ведром. Его сапоги оставляли глубокие следы, в руке болталось ржавое ведро, а за спиной — длинная тень на мокром снегу.
— Вот! — старик дрожащей рукой поднял ведро, будто предъявлял улике, которую никто не ожидал увидеть. — Кипяток! Пусть проверят, врет он или нет.
Толпа замолчала, взгляды устремились к ведру, словно там плыл не пар, а какая-то невидимая истина. Артём подошёл ближе, рукава халата скользнули по локтям, вытащил из кармана термометр, погрузил его в кипяток. Капли зашипели, стекло сразу запотело.
— Сто градусов. Смотрите сами, — Артём поднял термометр, показал отметку, цифры чётко видны под стеклом. — Этим мы спасаем жизни. Этим — а не приказами и страхом.
— Кипяток всех не спасёт, — раздался чей-то хриплый голос у самого забора.
— Нет, — тихо ответил Артём, не оборачиваясь. — Но с этого начинается.
Женщина с ребёнком в синей куртке шагнула вперёд, в глазах стоял тот самый отчаянный вопрос, который нельзя разрешить приказом.
— А если я отдам одеяло… они его сожгут?
— Да, — сказал Артём, глядя ей прямо в лицо.
— А потом?
— Потом мы дадим чистое, — твёрдо. — Я обещаю.
— А если нет? — она крепче прижала к себе ребёнка, взгляд цепкий, как у кошки, загнанной в угол.
— Тогда я сам тебе принесу, — Артём сказал это уже почти шёпотом, но голос не дрогнул.
Женщина постояла, что-то взвешивая в себе, потом протянула ему потрёпанное одеяло, выцветшее, с тёмными пятнами. Лидия молча взяла его, бросила в костёр. Дым поднялся густой, плотный, пахнул детством и страхом одновременно.
Мужик с палкой всё ещё стоял на месте, не двигаясь, зубы стиснуты так крепко, что по скулам гуляла дрожь. В его взгляде было всё: злость, недоверие, усталость.
– Гадость всё это, – мужик с палкой сплюнул в сторону. – Власть всегда врёт, только и ждёт случая.
– Может, и врёт, – Артём ответил спокойно, взгляд не отводил. – Но болезнь не врёт. Здесь, понимаешь, никто не врёт — только микробы делают своё дело.
Наступила пауза, тяжёлая, как после драки. Снег всё так же скрипел под ногами, костёр трещал, унося в небо чужие одеяла, остатки страха и надежды.
Где-то сзади, неуверенно, кто-то пробормотал:
– Пусть делает. Всё равно хуже уже не будет…
Патрульные начали разгонять людей от огня, расталкивая плечами, сдерживая раздражение. Толпа редела, кто-то уводил детей, кто-то ругался, кто-то шёл молча, опустив голову.
Лидия подошла ближе, в глазах у неё стояло что-то странное — смесь тревоги и облегчения.
– Ты победил, вроде, – сказала она, тихо, чтобы никто не услышал.
– Нет, – Артём не улыбнулся, смотрел, как в костре тлеет тряпка. – Просто сегодня не проиграл.
Лидия задумалась, глядя на грязный снег.
– Они тебя ненавидят, знаешь?
– Знаю, – Артём кивнул, чуть склонив голову.
– Но ты прав.
– От этого не легче, – он снял с лица повязку, вдохнул глубоко — запах дыма, мокрой земли и горелого хлорки был резким, будто сам воздух был частью этой эпохи: тяжёлый, едкий, давящий на грудь.
Вдалеке протяжно взвыл патрульный свисток. На миг показалось, будто снег вдруг пошёл гуще — белые хлопья медленно оседали на грязь, на тлеющий костёр, на людей. Как будто само небо пыталось скрыть всю эту усталую боль под равнодушным, холодным покрывалом.
Глава 40: Успех и внимание Смольного
Кабинет был тот же — всё так же пахло табаком, пыль въедалась в корешки папок на верхних полках, и с пожелтевшей стены за всем этим наблюдал портрет Сталина: взгляд у него был такой, что казалось — он знает даже то, что ты ещё не придумал. Артём стоял у стола, руки в карманах халата дрожали едва заметно, кожа на пальцах пересохла от хлорки. Иван Фёдорович, устроившись поудобнее, курил, пуская густой дым в щель окна. Партийный сидел в тени, медленно листал папку, будто искал в ней ошибки почерка, а не цифры.
— Ну что, товарищ Серов, — начал Иван Фёдорович, с силой затушив папиросу в пепельнице, — поздравляю. Карантин сработал. Заражения пошли на убыль. Вчера — плюс пятеро, сегодня — минус десять. Это уже результат.
— Да, — Артём ответил почти шёпотом. — Больных меньше.
— Меньше — это мягко сказано, — вдруг ожил партийный, не поднимая глаз. — В Смольном довольны. Вчерашние цифры — спад почти вдвое. Для такого барачного района — неожиданно хороший результат.
— Спасибо, — Артём сглотнул, горло будто стянуло проволокой.
— Спасибо… — Иван Фёдорович ухмыльнулся, фраза вышла с привкусом табака и усталости. — Это, конечно, хорошо. Но теперь объясните, Серов, как вам это удалось? У нас тут, знаете ли, не Германия с их стеклянными клиниками, не столичный институт.
— Обычные меры, — выдохнул Артём. — Изоляция, хлорка, кипячение воды, всё грязное — в костёр, постельное только через хлорку.
— Обычные? — партийный щурился, пальцем водя по строкам отчёта. — Странно. Остальные врачи почему-то не додумались. А тут — сразу. Как по учебнику.
— Может, не хватило решимости, — бросил Артём, плечи сжались.
— Или знаний, — добавил Иван Фёдорович, поднимая взгляд. — У вас ведь, я слышал, подходы передовые. Даже слова другие.
— Я учился в Воронеже, — ответил Артём, тихо. — Там преподаватели были хорошие.
— Хм, — протянул партийный, не спеша, голос тонкий, скользкий. — Интересно. Только вот в отчёте я встречаю выражения, которые, признаться, читаю впервые. «Дезинфекция контактных поверхностей», «превентивное кипячение»… Это всё из Воронежа?
Артём замолчал, взгляд уткнулся в трещину на столешнице, слова путались, как нитки в усталом кулаке.
