– Делай! – коротко, как выстрел. Артём даже не смотрел, просто знал, что иначе всё кончится быстро.
Лидия кивнула, почти вслепую, халат сдвинулся набок. Она побежала, почти спотыкаясь, белая полоса халата мелькнула в дверях, и тут же затерялась в общем шуме.
Санитар покачал головой, не сдержав кривой усмешки.
– Я ж говорил… Перегорит он. Сначала всех спасает, потом сам под раздачу лезет. Это всегда так, – бормотал он себе под нос, но громко, чтобы Артём услышал.
Артём повернулся, взгляд холодный, жесткий, как металл на морозе.
– Если жить хочешь — делай, что говорю. Если нет — иди к чёрту, – голос хлёсткий, но в нем не было ни грамма бравады.
– Да мне-то что, – санитар пожал плечами, едва заметно. – Только потом не жалуйся, когда за тобой придут. Тут быстро доносят.
Артём сунул скомканную записку обратно в карман, ощущая, как дрожат пальцы, будто кто-то под ногти подсовывает лёд.
«Прекрати панику… значит, уже следят, – мелькнуло коротко. – Только бы мальчиков не тронули, ни Женю, ни Борю».
Он поднял голову, лицо было жёсткое, как маска.
– Слушайте все! – резко, чтобы даже у самых дальних коек вздрогнули. – С сегодняшнего дня никто не пьёт сырую воду. Всё кипятить. Постельное бельё сжигать. Одежду — в хлорку, без разговоров. Кто будет возражать — идёт домой и забывает сюда дорогу.
В дверях появилась Лидия, руки заняты ведром и какой-то рваной тряпкой.
– Доктор, – тихо сказала она, голос едва дрожал, – ты себе приговор подписываешь.
– Лучше приговор, чем эпидемия, – Артём ответил, почти не оборачиваясь, и пошёл дальше, между койками, туда, где чужие тела плавились в жару и страхе, а воздух становился всё тяжелее, и каждый шаг казался медленным, как движение в густом, больном веке.
Глава 38: Столкновение с бюрократией
Кабинет был душный, как утренний вагон после ночной смены, воздух неподвижный, пропитанный прокуренным табаком и медленно тлеющей бумагой. На стенах тени от шкафов, окно затянуто снежной мутью, будто в упрёк. Иван Фёдорович за столом — рука толстая, желтоватая, пальцы крутят папиросу, будто это последнее, что держит его на плаву. Партийный представитель у окна — спина прямая, взгляд в сугробы за стеклом, ни на кого не смотрит, но всё слышит. Лидия стоит у стены, сжимая папку так, будто это броня против всего происходящего.
– Товарищ Серов, – начал Иван Фёдорович, глядя куда-то в район письменных принадлежностей, – поступила информация, что вы самовольно закрыли инфекционное отделение. Это правда?
– Я не закрывал, – Артём встал чуть вперед, голос был сухой, в нём не осталось ни грамма оправдания. – Я объявил карантин.
– Какая, простите, разница? – не оборачиваясь, врезался голос представителя, в его словах всё ещё звучал уличный холод. – По сути, вы устраиваете панику.
– Не панику, а профилактику, – шаг вперёд, плечи напряжены. – Мы имеем дело с брюшным тифом. Если не остановим, через три дня город ляжет пластом.
– Вот вы говорите — тиф, – Иван Фёдорович хмурится, кожа на лбу собирается в складки, – но лабораторного подтверждения у вас нет. Документ где?
– Его и не будет, – Артём резко, едко. – Лаборатория закрыта на зиму, аппаратура в ящике, а люди в бараках. Симптомы ясны: сыпь, лихорадка, вздутие, и всё это одновременно.
– Симптомы бывают разные, – бормочет Иван Фёдорович, уходит в себя, словно боится сделать неверный шаг. – Грипп тоже начинается с температуры…
– Вы видели этих людей? Это не грипп, – голос у Артёма ломкий, острый, как игла.
– Я видел отчёты, – отвечает представитель, наконец отлипает от стекла, тень от плеч ложится на Лидию. – В них нет ни слова о тифе. Написано: «Острая инфекция неустановленного характера».
– Потому что боитесь слова «эпидемия», – сквозь зубы, как будто этот диагноз заразен даже на слух.
– Осторожнее, товарищ Серов, – представитель оборачивается, глаза холодные, серые. – Вы здесь врач, не агитатор. Оставьте оценки тем, кто выше.
– А кто выше — знает, что у нас умирают люди, каждый день? Или им рапортуют, что все живы, здоровы, работают?
– Никто не умирает, – резко, с нажимом, перебивает Иван Фёдорович. – Умерли несколько человек — да, печально. Но паника делу не поможет.
– Паника не помогает, но и молчание убивает, – Артём не отступает, голос низкий, ровный, в нём дрожит усталость за многие ночи.
– Опять громкие слова! – фыркает Иван Фёдорович, бьёт ладонью по столу так, что карандаши подпрыгивают. – Думаете, вы один тут герой?
– Я не герой, – тихо, почти устало, Артём. – Я врач.
– Врач, – передразнил представитель, в голосе скользкая насмешка, будто они играют не в больницу, а в шахматы. – А ведёте себя как агитатор. Смольный требует спокойствия. Народ и так напуган, каждый слух – лишняя проблема.
– Народ болен. Ему не до лозунгов, – Артём смотрит прямо, не моргает.
– Вы забываетесь, товарищ Серов, – голос представителя теперь твёрже, в нём ломается терпение. – Ваши действия могут быть расценены как вредительство.
– Вредительство — это бездействие, – Артём бросает коротко, в каждом слоге — усталость, ледяная, как ветер на дворе.
В кабинете нависла пауза, будто за стеной остановили часы. Иван Фёдорович хлопнул по столу, и по комнате побежала глухая дрожь.
– Хватит! – Иван Фёдорович с силой хлопнул ладонью по столу, голос глухой, от которого вибрировали чернила в чернильнице. – Вы оба забываетесь. Здесь больница, а не партийная трибуна.
В кабинете стало душно, как будто окна кто-то замазал мелом. Представитель чуть повернулся, скользнул взглядом по Артёму, по Лидии — будто искал, кто дрогнет первым.
– Тогда дайте распоряжение, – Артём шагнул ближе, тень от него легла на край стола. – Изолировать больных, ввести дезинфекцию, ограничить входы. Это не политика, это просто порядок.
– А работать кто будет? – голос у Ивана Фёдоровича был усталый, даже не спорящий, а как будто спрашивал у стены. – У нас людей нет. Ты видел списки дежурств? Люди спят стоя.
– Лучше нехватка персонала, чем массовые похороны, – отрезал Артём, не спуская глаз. – Я слышу себя. Именно поэтому говорю вслух.
– Вы сами себя слышите? – Иван Фёдорович снял очки, протёр их краем пиджака, не глядя на собеседников. – Какие похороны? Тридцать больных на весь город. Даже если больше – это не эпидемия.
– Пока тридцать, – Артём упрямо сжал губы. – Завтра будет сто. А через неделю — тысяча.
– Это всё ваши домыслы, – представитель перешёл на сухой, режущий тон, от которого тянуло сквозняком. – Сплошные эмоции.
– Нет, это медицина, – Артём ответил резко, не пытаясь убедить.
– Медицина не заменяет дисциплину, – холодно обронил представитель. – Вы создаёте повод для доносов. Врач кричит про заразу — люди думают, власть не справляется.
– Власть не лечит, – коротко, через силу, бросил Артём.
– Осторожнее, – вновь, на этот раз тише, но с металлической ноткой.
В этот момент Лидия не выдержала. Она стояла всё это время у стены, глаза опущены, пальцы до боли сжимали папку, и вдруг, чуть слышно, будто боялась сломать хрупкую тишину:
– Он прав, Иван Фёдорович, – голос Лидии был негромким, но в нём слышалась усталость всех последних ночей. – Больные действительно хуже, они уже не встают.
– Я вас не спрашивал, Лидия, – отрезал Иван Фёдорович, слова были резкие, как удар линейкой по столу. – Идите и займитесь своими обязанностями.
Лидия опустила голову, но уходить не стала — осталась у двери, сжала папку крепче, будто пряталась за ней.
Артём молча вынул из кармана тот самый смятый листок, разгладил и положил перед Иваном Фёдоровичем на стол.
– Вот. Это мне подбросили.
Тот взял записку двумя пальцами, посмотрел мельком: «Прекрати панику».
– Откуда она у вас? – хмуро спросил.
– Нашёл в халате. Не знаю, кто сунул.
– Кто мог написать? – представитель нависал над столом, губы в нитку.
