– Внизу ещё двое. Оба сыпью, один в горячке, глаза стеклянные, всё лицо будто усыпано маком, – санитар говорил заплетающимся языком, держась за косяк, будто боялся упасть.
В приёмной будто стало холоднее, несмотря на спертый воздух. За дверью кто-то вскрикнул — коротко, по-детски.
– Где в бреду? Внизу где? – голос Артёма сорвался, перескочил на октаву выше.
– Внизу, у лестницы, возле батареи. Там уже не пройти. Скамейку под них принесли, но места нет. Они лежат, и под ними лужа, – санитар отводил взгляд, как провинившийся школьник.
– Тащи в инфекционное! Быстро, – Артём разрезал воздух коротким жестом.
– Там всё занято, койки в два слоя, – санитар жал плечами, воротник облезлый, от него пахло железом и потом.
– На пол клади, хоть между кроватями. Только изолируй, чёрт тебя дери! Не трогай руками, тряпку подстели, понял? – в голосе дрожало раздражение и что-то ещё, похожее на страх.
Лидия приблизилась, тихо, будто тень. Пальцы её сжимали край халата, ногти оставляли белые следы.
– Говорят, чума, – её голос был тихим, но в приёмной стало вдруг ещё тише, даже лампы замерли на секунду.
– Какая чума? – Артём круто обернулся, плечи жёсткие, лицо резкое.
– Так шепчут. В бараках уже трое умерли, одинаково: сначала жар, потом эта сыпь и горячка. У всех.
Он смотрел на неё, не мигая, как на уравнение без решения.
– Это тиф. Брюшной. – коротко бросил, будто ставил точку.
– Ты уверен? – Лидия искала в его лице хоть что-то, что можно ухватить, за что зацепиться взглядом.
– Уверен.
– А если нет? – едва слышно, губы почти не двигались.
– Тогда уже поздно. Все заразились, – он говорил почти шёпотом, по привычке не глядя в глаза.
Лидия стала бледнее мрамора, только глаза её были слишком тёмные для этого освещения.
– Не говори так, ради Бога, – Лидия почти прошептала, будто надеялась стереть эти слова из воздуха, сделать вид, что ничего не услышала.
– Я говорю, как есть, – Артём не сбавил ни тона, ни темпа, только подбородок стал резче, скулы обозначились.
Он взял у неё список, взглянул мельком, пробежал по строчкам глазами. Бумага была серая, в пятнах, цифры плясали неровными рядками. Фамилии шли одни и те же, будто кто-то наспех записывал по памяти.
– У кого самые тяжёлые? – голос чуть глухой, в нём тяжесть ваты и вечера.
– В третьей палате, – Лидия быстро моргнула. – Там двое. Не приходят в себя, всё время бредят.
– Ладно, – Артём провёл рукой по лицу, ладонь чуть дрожала. – Готовь спирт, кипяток, бинты, всё, что найдёшь, хоть керосин достань.
– Спирт кончился, – Лидия опустила взгляд, плечи у неё сузились, будто под давлением.
– Как кончился? – он резко обернулся, в голосе раздражение спрессовалось в острую ноту.
– Санитар вчера прятал бутылку… но, кажется, обменял. На хлеб, – Лидия запнулась.
– Обменял? – Артём сжал кулак, костяшки побелели. – Где он?
– Да вот же я, – санитар поднял руки, пятясь к двери. Лицо бледное, воротник снова мокрый. – Я ж не для себя… Мне сказали – больнице всё равно не хватит, хоть так хоть так.
– Сказали? Кто сказал?
– Ну… все говорят. И Лёшка, и тот новый, и вообще… – санитар отступал ещё дальше, голос терялся.
– Все говорят… – Артём передразнил, но в его голосе было что-то тяжёлое, как мокрый снег. – Вот так всё и умирает, «все говорят». Сначала говорят, потом исчезают.
Он развернулся, резко, подошёл к вешалке, снял с неё свой халат – халат был тяжёлый, карманы оттопырены. В одном что-то сухо хрустнуло. Маленький, грязный, сложенный вчетверо листок бумаги. Артём развернул его, огляделся.
На листке, дрожащими буквами: «Прекрати панику».
– Что это? – Лидия вскинула голову, уловив его паузу, взгляд скользнул по листку.
– Ничего, – Артём быстро сжал бумагу в ладони, будто хотел спрятать не только записку, но и сам вопрос.
– Это записка? – она шагнула ближе, внимательно, с той осторожностью, как врачи обходят острые темы.
– Да, – коротко, не глядя.
– От кого? – Лидия всматривалась, будто по складкам на бумаге можно вычислить автора.
– Не знаю, – сухо бросил Артём. Плечи у него чуть вздрогнули.
– Что там?
– Пишут, чтобы я не панику наводил, – голос глухой, чуть сдавленный, слова проглатывались на вдохе.
– Кто сказал?
– Никто не подписался, – он показал уголок бумажки, где действительно ничего не было, только след грязного пальца.
Санитар усмехнулся, криво, с еле заметной жалостью – будто увидел что-то, о чём сам бы никогда не стал говорить вслух.
– Ну, правильно, – санитар кивнул, будто сам себе. – Народ пугаешь. Всё твердят: изолировать, кипятить, сжигать. А потом это расходится, каждый по-своему пересказывает — слухи, паника. Люди потом и на улицу выходить боятся.
– Слухи? Это не слухи, это медицина! – Артём поднял голову, голос стал резче, чем хотелось.
– А людям страшно, – санитар шмыгнул носом, отвернулся к окну. – Они думают, ты нарочно пугаешь, чтобы держать их в страхе. Им легче верить в случайность, чем в болезнь.
– Пусть думают, что хотят, – отрезал Артём. – Лучше бояться, чем дохнуть по-тихому, как крысы в подвале.
Он шагнул к двери в инфекционное — тяжёлая, обитая клеёнкой. За ней тянуло горячим, влажным — как будто воздух там испорчен не только болезнью, но и самим временем. Сквозь щель доносились стоны, редкие слова на грани сознания — кто-то в бреду звал мать, кто-то просил воды, кто-то просто тихо рыдал в подушку.
– Лидия, – Артём обернулся, не повышая голоса. – Закрой вход. Никого не пускать без повязки, даже санитаров. Запиши у двери, кто входит и выходит.
– А если придут из управления? – Лидия смотрела настороженно, глаза большие, уставшие.
– Скажешь — приказ врача, – твёрдо, ни капли сомнения.
– Тебя потом за это спросят, – Лидия не отпускала взгляд, будто пыталась предупредить.
– Пусть спрашивают.
Санитар усмехнулся, сдвинул кепку на затылок — в этой усмешке было и бессилие, и что-то похожее на уважение, спрятанное слишком глубоко, чтобы выдать вслух.
– Скажешь тоже… – санитар скривился, будто от зубной боли. – Думаешь, тебя прикроют? Они первые и донесут, уж поверь. Тут только шаг в сторону — и всё, бумажка пойдёт наверх.
– Пусть, – Артём не обернулся, говорил глухо, сквозь стиснутые зубы.
– Зачем тебе это, а? – санитар сделал полшага вперёд, запыхался, в голосе зазвенела обида. – Тебе больше всех надо?
– Потому что если не остановим сейчас, завтра весь город ляжет. Не сразу, но ляжет, – в голосе Артёма не было угрозы, только глухая уверенность, как в усталых врачах с передовой.
– Большие слова, – усмехнулся санитар, губы тонкие, взгляд скользкий.
– Это не слова. Это статистика, – Артём отрезал коротко, как скальпелем по ткани.
Он прошёл вдоль коек, шаги вязли в старом линолеуме. Воздух внутри был плотный, здесь запах уже не перебивала ни хлорка, ни сигаретный дым — только кислое, больничное тепло, пропитанное чужими слабыми дыханиями.
Рука с соседней койки тянулась к нему — пятнистая, сухая, в сыпи.
– Воды… доктор… – губы больного шевелились еле заметно, голос рвался на фальцет.
– Сейчас, – Артём кивнул, не обнадёживая, не утешая. – Потерпи ещё чуть-чуть.
Он склонился, рассмотрел сыпь: мелкая, будто от порошка, пятна сбились в бледно-розовый узор. Живот раздут, глаза мутные, взгляд никуда. Всё ясно, тут уже не ошибёшься.
– Лидия! – голос Артёма сорвался в звон, отдающийся в потолочных балках. – Кипяток! Срочно. И хлорку принеси. Всё, что осталось.
– Хлорку? – Лидия растерянно оглянулась, будто услышала не то слово.
– Да, и тряпки. Всё, что есть.
– Ты… ты хочешь… – она осеклась на полуслове, глаза распахнулись.
– Да. Всё обработать. Кровати, стены, руки, дверные ручки, полы, – слова сыпались быстро, будто сам он уже не мог остановиться.
– Но это же… – в голосе у неё было что-то упрямое, непослушное.
