Ответа не последовало. За стеной бормотание стихло, будто утихла мышиная возня, только в воздухе ещё несколько секунд держалось напряжение, словно кто-то затаился, прислушиваясь к каждому его движению.
Артём вернулся к кровати, медленно сел обратно, словно теперь табурет держал весь его вес, не только телесный, но и невидимый груз тревог. Он смотрел на лампу — она дрожала в сквозняке, отражалась на стенах пятнами, мигала, будто то ли собиралась погаснуть, то ли сопротивлялась этому вечному холоду.
В комнате скрипели половицы, где-то в углу сыпался штукатуркой потолок, пахло затхлым деревом и углём. Артём чувствовал, как тянется за ним нитка чужого подозрения, как каждое движение оценивается за стеной, превращается в сплетню, в слух, в новый повод для разговора.
Он на мгновение прикрыл глаза, слушая, как тишина заполняет дом. За окном метался снег, обвивал окна белой пеленой. За стеной бормотание не возобновилось, но в этой хрупкой тишине жила тревога, которую не разгонишь ни криком, ни кулаком.
Лампа всё ещё мигала, отражая на потолке хищные тени, и Артём знал: впереди ещё длинная, вязкая неделя. Всё, что у него есть, — эта комната, два спящих мальчишки, холодная печь, чужая ручка в кармане и тишина, в которой любой шёпот может стать началом беды.
— Что ж ты наделал, — выдохнул Артём, не столько упрекая себя, сколько пробуя на вкус эти слова, как холодную воду ночью.
В груди сжалось от тоски: бумаги, биография — всё, что вчера казалось спасением, сейчас лежало перед ним липкой фальшью, пропитанной страхом и безнадёжностью. Взгляд метнулся к комоду — рука привычно нащупала тонкую, помятую бумажку, вытащил черновик, тот самый, что украл у старика-бумажника, когда тот отвернулся.
Почерк на черновике был торопливый, неровный, но вся суть читалась отчётливо, без лукавства: «Серов Артём, уроженец Псковской губернии…».
— Уроженец… — хмыкнул он, склонившись над строчками. — Смешно, — выдохнул, сам не зная, то ли плачет, то ли смеётся над собой, над чужой судьбой, которой теперь вынужден прикрываться, как дырявым пальто.
Женя зашевелился на кровати, вынырнул из сна, глаза его блестели в полумраке комнаты, отражая дрожащий огонёк печи.
— Что смешно? — спросил он, голос был тихий, с хрипотцой, будто ночь до сих пор не выпускала его из своих объятий.
— Ничего, — Артём поспешил убрать черновик за спину, улыбнулся, не дождавшись улыбки в ответ. — Сон приснился такой… неразбериха.
— Про кого? — не унимался Женя, уже потягиваясь, засыпая и просыпаясь одновременно, будто боялся пропустить что-то важное.
— Про человека, который потерял себя, — отозвался Артём, чуть сдавленно, не сразу находя слова.
— Нашёл потом? — спросил Женя, поворачиваясь к нему всем телом, глаза большие, живые, с какой-то детской верой в счастливый исход.
— Не знаю, — честно сказал Артём, отвёл взгляд в тёмный угол комнаты, туда, где тени от углей медленно ползли по стене.
Женя недолго молчал, потом снова повернулся, устроился поудобнее.
— А я бы нашёл, — сказал он, и в голосе прозвучала такая твёрдость, что на мгновение стало светлее.
— Умный ты, — Артём сжал его плечо через одеяло. — Только не спеши взрослеть. Мир и так торопит.
Он бережно сложил черновик, свернул его как можно плотнее и сунул под матрас, туда, где уже хранились другие секреты, такие же тёплые и опасные.
В этот момент за окном скрипнул снег — кто-то прошёл по двору, шаги были тяжёлые, резкие, будто человек тащил на себе мешок или просто свои заботы. Артём вздрогнул, затаил дыхание, вслушался в уличную тишину.
— Это кто? — спросил Женя, не открывая глаз, но явно не спящий.
— Никто, — шепнул Артём, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Соседи, наверное. Люди тут всякие ходят.
— Они ночью ходят? — голос стал чуть громче, почти игривым.
— Бывает, — кивнул Артём, отступая к окну, следя за фигурой во дворе, пока та не исчезла за сугробами.
— А ты опять пойдёшь? — спросил Женя уже совсем вполголоса.
— Нет, — твёрдо сказал Артём, глядя на темнеющее окно. — Сегодня никуда. Обещаю.
Он задержал взгляд на мальчиках — оба теперь дышали ровно, спокойно, и только редкий вздох или движение во сне выдавали пережитый тревожный день. В углу печь уже почти догорела, угли светились тускло, тени от них были длинные, вялые, как осенний туман.
«Если они узнают про меня, про бумаги… всё закончится. Но я не могу иначе», — мелькнуло в голове. Мысль обожгла изнутри, словно уголь на ладони, но в то же время придавала решимости, той особой силы, что появляется у человека, когда выбора больше не осталось.
Он снова достал из кармана записку Гены, расправил её, внимательно перечитал строчки, будто искал между буквами ответ на свой страх: «Адрес тот же. Неделя. Без глупостей».
— Без глупостей, — повторил Артём, одними губами, и чуть усмехнулся. — А я уже во всё вляпался, Гена. Выбора нет.
Снаружи ветер налетел с силой, хлопнула где-то на кухне рассохшаяся дверь, в коридоре послышались чьи-то шаги, и тут же привычное ворчание Степана:
— Опять этот врач что-то шепчет.
Артём устало закрыл глаза, опустил голову на согнутые руки. В комнате запахло сгоревшей золой, старой тканью, чуть железом — предутренний холод въедался под кожу.
— Пусть шепчу, — выдохнул он в пол, слова были едва слышны, — Лучше шептать, чем молчать в подвале…
Он сел ближе к печи, грея руки у остывающих углей, всматриваясь в медленно гаснущий свет. Было ощущение, будто время зависло: впереди — только ночь, только этот хрупкий покой, только надежда дождаться утра, когда хотя бы на минуту можно будет дышать без страха, не ожидая за каждым шорохом чьей-то новой беды.
Часть 11. Тифозный карантин. Глава 37: Начало эпидемии
Приёмный покой жужжал, как трансформаторная будка, в которой короткое замыкание — фон стоящий, липкий, и будто никто не помнит, когда последний раз здесь открывали окно. Запах стоял вязкий, химозный — смесь дешёвой хлорки, старого металла, простуженных тел и чего-то ещё, трудноуловимого, что бывает только в больничных коридорах ночью. Воздух был плотный, как ватник, который сняли и забыли где-то под скамейкой. По потолку, чуть дрожа, катались блики от усталых ламп — одна мигала особенно настойчиво, бросая в угол лоскуты холодного света, а за стеной сипло, с каким-то безысходным надрывом, кашлял кто-то, кого давно надо было перевести наверх. От этого кашля хотелось выйти наружу — хоть вон на улицу, где ветер забирается под халат, щиплет щёки и пахнет зимней пылью.
Артём шёл между лавками, коротко касаясь локтем чьих-то плеч, мимо женской фигуры, сутулой, с ребёнком на руках — ребёнок смотрел в одну точку, будто в стеклянный водоворот в потолке. Старик, лежавший поперёк соседней скамьи, растёкся, как мокрое полотенце, и уже не ждал своей очереди, просто дышал редко и шумно. Возле ног валялась серая шапка — казалось, никто не замечал, что она чужая.
– Лидия! – голос Артёма звучал глухо, будто через бинтовой слой. – Где карточки по новым поступившим?
Из-за стойки раздалось что-то хрустящее, как если бы кто-то переворачивал гору старых журналов.
– На столе, под кипой, – Лидия даже не подняла голову, только рыжий локон качнулся на лбу. – Половины фамилий нет, всё из бараков, сами понимаете.
Артём вздохнул так, что стекло в двери чуть задрожало.
– Хоть температуру записали?
– У троих только сорок, остальные – пока никак. Санитар сбежал с ведром и не вернулся, кажется, испарился, – Лидия щёлкнула ручкой, коротко.
«Сколько же их тут ещё поместится…», – мелькнуло у Артёма, но он не сказал этого.
– Господи… Сколько их уже?
Лидия бросила взгляд через плечо, отрывисто.
– Двадцать семь с утра. И ещё пятеро в коридоре — они там, на лавке, ждут, пока их позовут.
В этот момент дверь хлопнула — санитар ввалился внутрь, запыхавшийся, воротник мокрый, волосы прилипли к виску, будто он только что нырнул в прорубь.
