— Я... — выдохнул он, сбился. — Я из-под Пскова.
— Из-под Пскова? — старик не отрывал взгляда от блокнота. — Деревня?
— Да.
— Какая?
— Маленькая. Забытая, — на секунду замялся, глядя куда-то мимо стола. — Село Вороново.
— Вороново, значит, — старик записал, быстро, без пауз. — А отец кто?
— Фельдшер.
— А мать?
— Умерла. Рано.
— Ага. Сирота. Это любят, — сказал старик, будто пометил нужную галочку, и записал ещё что-то. — А служил где?
— В Красной армии. Медчасть.
— Когда?
— В двадцать восьмом.
— В двадцать восьмом, — повторил старик, пробуя на слух, как ложится цифра. — Молодой, значит, был.
— Да.
— Потом учился?
— Да. В Воронеже.
— Где именно?
— Мединститут.
— Ага. А как туда попал?
— По направлению.
— Из деревни — в институт? Сразу?
Артём сжал зубы, опустил глаза, промолчал. Старик отложил ручку, всматриваясь, как будто пытался заглянуть куда-то глубже, туда, где заканчиваются слова и начинаются вопросы, которые никто не любит слышать.
— Слышь, врач, — старик глядел прямо, не мигая, в его взгляде сквозила привычка ловить фальшь там, где другие бы прошли мимо. — Я старый дурак, но не слепой. Речь у тебя не деревенская. Слова — как у газетчика. Не врёшь ли?
Артём почувствовал, как жар проходит по спине, словно его разоблачили уже на пороге.
— Я… давно в городе. Привык, — сказал он, стараясь не смотреть в глаза, чтобы не выдать дрожь в голосе.
— Привык, — пробормотал тот, сдвинув брови. — Все «привыкли». А потом их по этапу — и привыкли обратно.
Старик смотрел долго, будто выискивал в лице что-то забытое, что-то из прошлого, что нельзя подделать ни одной биографией.
У двери кашлянул Гена, словно вспомнил о себе, чтобы не дать разговору скатиться туда, где уже не будет возврата.
— Петро, не начинай. Он свой, — твёрдо сказал он, и в голосе скользнула нотка, которая могла остановить даже злую собаку.
— Свой, говоришь? — буркнул старик. — Свой — это кто? Тот, кто платит или тот, кто молчит?
— Оба, — коротко отрезал Гена, и взгляд его стал ледяным.
— Ну ладно, — старик выдохнул, будто устал спорить с жизнью. Снова потянулся за ручкой. — Пиши тогда сам. Биографию. От руки.
Он сдвинул стопку бумаг, подвинул лист и чернильную ручку — толстую, тяжёлую, как оружие.
— Вот тут. Имя, фамилия, год, место. Только аккуратно.
Артём взял ручку, чувствуя, как пальцы дрожат, будто замёрзли не от холода, а от тяжести момента. Чернила в ней были густые, почти чёрные, синие разводы ползли по бумаге, как прожилки на ледяной воде. Тени в углах подвала сгустились, лампа мигнула, и стало слышно только, как скребёт перо по бумаге, а где-то в переулке всё ещё ждал Гена, утирая снег с лица и пряча взгляд от ненужных вопросов.
— Быстрей, — поторопил Гена, в голосе прозвучало раздражение, будто он чувствовал, как время уходит сквозь пальцы.
— Сейчас… — Артём едва слышно пробормотал, поднимая перо. Рука дрожала, буквы слипались, но он заставил себя выдавить каждую строку аккуратно, не думая, кто будет читать это через год или через десять.
Фамилия: Серов.
Имя: Артём.
Год рождения: 1899.
Место: Псковская губерния.
Отец — фельдшер, мать умерла.
Старик навис через плечо, скосил глаза на лист. От него пахло табаком, старым сукном, терпкой обидой прожитых лет.
— Пиши правдоподобно. Не мудри, — буркнул он, морща лоб.
— Я стараюсь, — тихо ответил Артём, проводя линию, будто чертил границу между прошлым и настоящим.
— Не старайся. Делай просто, — отрезал старик. — Чем проще, тем дольше живёшь.
Снаружи что-то изменилось: снег перестал быть просто снегом, шаги раздались прямо под окном.
Гена встрепенулся, пальцы сжались в кулак.
— Тихо! — прошипел он, лицо стало жёстким, взгляд — настороженным.
Все замерли. В подвале повисла тяжёлая, вязкая тишина. За окном раздался приглушённый разговор, мужские голоса сливались с хрипом метели, скрипел снег, будто кто-то нарочно задерживался у двери, собирая на подошве всю зимнюю грязь этого города.
— Патруль, — прошептал Гена, скользнув взглядом к двери.
Старик, не теряя ни секунды, быстро собрал бумаги — захлопнул их под стопку старых, затёртых газет, будто прятал самое дорогое, что у него осталось.
— Свет гаси! — бросил он вполголоса.
Лампа тут же потухла — только слабый, тусклый свет просачивался с улицы через грязное окно. В полуподвале стало глухо, даже воздух казался чужим, не своим.
Шаги приближались, по полу прокатился глухой скрип, потом кто-то постучал по ставне, коротко и резко.
— Кто тут живёт? — голос был чужой, затянутый в официальную мундирную хрипотцу.
— Тихо, — прошипел Гена, не шевелясь.
Старик опустился на стул, голова на руке — вид делал сонный, будто всегда так и сидел. Артём стоял, вжавшись в угол, не дыша, чтобы не выдать себя даже собственному сердцу.
— Проверка, — повторился голос снаружи. — Есть кто?
В ответ — только тишина. Даже мышь бы не скрипнула. Шаги метнулись мимо, затихли за углом. Город вновь захлопнулся, словно ничего и не было.
Прошло несколько мучительных секунд. Гена выдохнул — как будто только сейчас позволил себе снова жить.
— Всё. Пронесло.
Старик с дрожью в руке вновь зажёг лампу, огонь отразился в его морщинистом лице, будто с лица стекла вся кровь.
— Вот, — сказал он, вытаскивая из-под газет исписанные листы. — Заберёшь через неделю. Тут и подписи, и печати. Только не вздумай на людях светить.
— Понял, — выдохнул Артём.
— Если органы придут — я тебя не знаю, — тихо добавил старик.
— Я тоже, — кивнул Артём.
Старик наклонился ближе, в голосе стало что-то неуверенное, почти тревожное:
— И ещё. Слушай, доктор. Ты не из тех, кто бежит от чего-то?
— Почему спрашиваете?
— Потому что такие, как ты, всегда потом возвращаются. И приносят беду.
Артём ничего не ответил. Только сжал папку, будто боялся отпустить хоть на миг.
— Всё, разговор окончен, — резко сказал Гена, возвращая прежний тон. — Пошли, док.
В коридоре, где стены дышали влажной сыростью, Артём остановился, повернулся к Гене:
— А если он расскажет? — спросил шёпотом.
— Не расскажет, — Гена бросил короткий взгляд назад. — Он боится сильнее нас.
— А если всё-таки?
Гена не улыбнулся. В голосе его прозвучало что-то ледяное:
— Тогда я займусь им.
Артём не стал возражать. Только крепче прижал к себе папку с черновиком — так, будто держал не бумагу, а хрупкое, новое сердце. Внутри всё свело от холода и от того, что теперь его жизнь — сплошная выдумка, и за каждым словом уже тянется чья-то тень.
Глава 36: Осознание лжи
Печь почти остыла, в комнате стоял вязкий запах выгоревшего угля, сырость цеплялась к стенам, ползла в щели и на подоконник, где с утра скапливался иней. Воздух казался тяжёлым, неподвижным, будто в нём растворились все разговоры этой ночи и вся усталость последних недель.
Артём сидел на скрипучем табурете, не отрывая взгляда от кровати, где мальчишки спали каждый по-своему: Женя тихо шевелил губами, словно спорил с кем-то во сне, а Боря посапывал, укрывшись так, что виден был только вздрагивающий нос и пряди светлых волос на подушке.
Он медленно провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть все эти дни, очиститься хотя бы на минуту. В кармане зашуршала тонкая бумажка — записка, оставленная Геной, смятая, согнутая пополам. Артём развернул её, взглянул на торопливые, перекошенные буквы:
«Адрес тот же. Неделя. Без глупостей.»
— Опять он… — пробормотал Артём, устало выдохнул, оглянулся на спящих. — Неделя… Как будто я доживу до этой недели.
За стеной раздался кашель, тяжёлый, будто скребли гвоздём по фанере, потом голос Степана Игнатьевича, у которого всегда был повод подозревать всех подряд:
— Опять кто-то ночью ходил…
