— Спят крепко, — проговорил он тихо, чуть хрипло, взгляд скользнул между Женей и Борей. — Похожи на братьев, да?
— Они и есть как братья, — безразлично бросил Артём, но в голосе зазвенело что-то новое.
— Хм… А ты им кто?
— Никто.
— Ну, теперь будешь кто-то, — глухо отозвался Гена. — Только держись тише, а то сейчас даже мышь громко живёт.
Из-за стены раздался голос Степана — глухой, скрипучий, натянутый, будто кто-то из глубокой ямы позвал:
— Кто там шуршит опять? — донеслось из-за стены, голос был сиплый, злой, пропитанный недоверием, как сквозняк в чужом доме.
Артём и Гена в тот же миг замерли, будто вросли в пол. Тени дрожали на стенах, печь застыла, воздух стал вязкий, пахнул угольной гарью и страхом.
— Падла не спит, — выдохнул Гена, прижимаясь к косяку, чтобы не выдать себя ни дыханием, ни силуэтом.
— Уйди через кухню, — быстро бросил Артём, глаза метались от двери к полу. — Быстрей.
— Не дури, — отмахнулся Гена, одними губами. — Ещё шаг — пол заскрипит, проснётся весь дом. Подожди.
В комнате сгущалась звенящая, нервная тишина. За стеной медленно, лениво волочились шаги, как будто Степан раздумывал, стоит ли выходить. Потом, без предупреждения, хлопнула дверь — глухо, со злостью.
— Ушёл, — шепнул Гена, разжимая кулаки.
— Он слышал, — произнёс Артём, глядя в сторону занавески.
— Пусть слышит. Только не поймёт, — равнодушно ответил Гена, в голосе его скользнул ледяной осколок.
— А если поймёт?
— Тогда поздно будет, док, — спокойно бросил он, будто обсуждал прогноз погоды.
Артём провёл ладонью по лицу, сдвигая усталость к подбородку. В комнате стало тесно, даже огонь в печи показался чужим.
— Я не хочу в это лезть, — сказал наконец, голос опустился почти до шёпота.
— Уже влез, — твёрдо ответил Гена, отступая на полшага. — Я тебе тогда сказал: одна жизнь за одну. Теперь твоя очередь платить.
Артём посмотрел на мальчишек — спят крепко, даже не шелохнутся, будто их нет вовсе.
— Я не могу рисковать детьми.
— Ради них и рискуешь, — Гена задержал взгляд на Борином лице, выдохнул. — Хочешь, чтоб их забрали в приют? Или хуже?
Артём опустил глаза, уткнулся взглядом в половицы, где щель была чуть темнее всего остального пола.
— Завтра, — выдавил он. — Принесу спирт и бинты.
— Вот и славно, — сказал Гена, привычным движением натягивая шинель, застёгивая пуговицы, как будто собирался на улицу уже много лет подряд.
— И запомни, — добавил Гена, уже накидывая воротник. — Улица сейчас гудит, как улей. Казанков копает под тебя, док. НКВД нюхом чует, когда кто-то чужой шастает. Так что не тяни, действуй быстро.
Артём почувствовал, как что-то тяжёлое опускается в живот.
— Откуда ты знаешь про Казанкова? — спросил он, тихо, на полуслове.
— У меня свои уши, — Гена дернул щекой, едва заметная ухмылка — как у человека, который больше не верит ни в какие совпадения.
— И что они говорят?
— Что он интересовался твоими мальчишками.
В комнате сразу стало холодно, как будто печь и не топилась вовсе.
— Что? — Артём шагнул вперёд, хватаясь за воздух.
— Вот именно, — бросил Гена. — Потому бумаги нужны. Завтра, док. Без них вам крышка.
Он уже тянулся к двери, когда Артём задержал его едва слышимым, глухим:
— Постой... Гена… а если всё-таки не получится?
Тот обернулся, глаза в тени, дыхание — как выстрел в темноте.
— Тогда молись, — коротко сказал он. — Только быстро, без свидетелей.
Гена исчез в коридоре — будто его и не было, ни следа на полу, только запах сырой шинели остался в прихожей.
Артём ещё долго стоял у двери, прислушиваясь к ночи. Потом сел на скрипучий стул, наклонился к печке — огонь плясал, отблески бегали по стене. В углу кашлянул Боря, коротко, жалобно, будто звал во сне кого-то из прошлой жизни.
«Казанков… мальчики… документы… всё висит на нитке», — пронеслось в голове. Мысли спутались, стали вязкими, как вечерняя гарь.
Из-за стены снова потянуло шорохом, обрывками чужого дыхания, и голос Степана прозвучал, как треснувшая доска:
— Опять кто-то ходил. Говорил же, странный он.
Артём закрыл глаза, наклонился вперёд, чувствуя, как воздух давит на виски.
— Странный, — прошептал он, губы едва шевельнулись. — Да, странный. Только живой. Пока.
Глава 34: Встреча с Геной и путь к мастерской
Снег падал густо, жадно, будто хотел в одно утро накрыть собой всё, что шевелится и дышит в этом дворе. В переулке воздух был мутным, как на старых фотографиях: стены облупились, штукатурка висела клочьями, копоть делала всё вокруг одинаково серым — даже снег здесь казался не белым, а грязным, впитавшим в себя выдохи города.
Артём шагал след в след за Геной, стараясь не проваливаться в сугробы, как ребёнок, который учится ходить по незнакомой земле. Каждый шаг отзывался скрипом, глухим и вязким, словно снег уже давно устал слушать разговоры тех, кто здесь проходил.
— Ты уверен, что сюда? — спросил Артём, сбивчиво, почти шёпотом, чтобы не спугнуть то немногое тепло, что ещё оставалось в груди.
— Уверен, — бросил Гена через плечо, не останавливаясь, голос у него сел, будто после долгого крика. — Тут коротко. Через двор выйдем к мастерской.
Переулок сузился, стены сдвинулись ближе, запах сырости стал ощутимей. Артём бросил взгляд назад — сугробы уже замели их следы, город съедал всё, что к нему не относилось.
— А если патруль? — тихо спросил он, шаг ускорился сам собой.
— Если патруль — молчи и иди, — коротко отрезал Гена.
— А если спросит?
— Скажу, что пьяного врача домой веду, — в голосе Гены прозвучал знакомый смешок, безрадостный.
— Очень смешно.
— А я и не шучу, — отозвался Гена, уголки губ дёрнулись. — Тут всем плевать, кто ты. Главное — чтоб не шумел.
Они свернули за угол, где фонарь мигнул и захрипел, бросив короткий блик на снег — тонкая дорожка следов тянулась к дальней стене, будто указывая, где ещё живёт кто-то свой.
— Стой, — выдохнул Артём, взмахнув рукой. — Смотри.
В снегу, который только-только лег, виднелись крупные отпечатки сапог — глубокие, как будто человек шёл быстро и не оглядывался. Следы шли ровно в том же направлении, куда двигались они с Геной, — уверенно, без зигзагов.
Гена присел, почти не дыша, провёл пальцами по ребристой выемке.
— Не наши, — шепнул он, не поднимая головы. — Свежие. Минут пять, не больше.
Артём поёжился, вслушиваясь в темноту, в воздухе вдруг проступил запах сырости и чего-то тревожного.
— Кто?
— Не знаю, — тихо бросил Гена, — но идут точно туда же.
— Может, кто-то с рынка? — попытался оправдать Артём, чувствуя, как во рту становится сухо.
— В такую-то ночь? Не смеши, — отрезал Гена. Тень на его лице дрогнула.
Слева, в просвете между домами, что-то скользнуло — вытянутое, неуверенное, словно человек, который ещё не решил: идти дальше или раствориться в снегу. Свет фонаря рассёк этот силуэт пополам, вытянул по земле, как прорезь. Секунда — и тень исчезла, будто её и не было вовсе, только снег вздрогнул под порывом ветра.
— Видел? — Артём выдохнул, слова слиплись с паром, что вырвался изо рта и тут же осел на воротнике.
— Видел, — коротко бросил Гена, даже не сбавляя хода.
— Это он?
— Кто — он? — Гена дернулся, будто не хотел произносить ни одно имя в этом переулке.
— Казанков, — выдохнул Артём, горло сдавило холодом.
— Не знаю. Может, похож, — сказал Гена, не оборачиваясь. — Но если он, то не стой столбом, понял?
Они пошли быстрее, почти бегом, стараясь не смотреть назад. Снег стал ещё плотнее, будто засыпал им лицо нарочно, слепил глаза, щипал кожу, прилипал к губам и ресницам. Воздух был мокрый, пропитанный гарью и страхом — тот самый воздух, в котором все слова вылетают шёпотом, а мысли кажутся чужими.
Где-то в глубине переулка, там, где застыли сугробы, вдруг заскрежетала машина. Звук сначала подкрался слабо, потом набрал силу, рванулся вперёд, и снова стих — как будто и не было ни мотора, ни людей, только снег и город, который привык скрывать тех, кто идёт по чужим следам.
