Он положил смартфон на стол и уставился на него так, будто хотел раздавить взглядом.
«Без него я просто Артём. С ним — преступник. И всё равно держу. Всё равно держу, будто сердце моё — тоже часть этой чёрной схемы».
За стеной снова затихли голоса — но сквозь ватную перегородку всё равно доносилось:
– …слышал, Казанков приходил…
– Да, допросил.
– А потом ушёл, но вернётся. Сказал, проверит.
– Ну, вот и пусть проверит, – отрезал Степан. – Если нечего скрывать — пусть покажет.
Артём сжал кулак и резко ударил по столу. Звук разнёсся по комнате, лампа дрогнула, а Женя во сне встрепенулся, но не проснулся — только глубже зарывался в подушку.
– Господи… – выдохнул он в темноту. – Всё к чёрту пойдёт. Всё.
Он схватил телефон, замахнулся, чтобы бросить его прямо в топку. Замер, рука напряглась — и повисла в воздухе.
«Не могу».
Медленно, словно через воду, он опустил руку. Не сейчас. Не сегодня.
– Не сейчас, – сказал он вслух, и даже голос прозвучал тише, будто боялся, что услышат через стены. – Пока нет.
Он аккуратно завернул устройство в тряпку, убрал глубже под половицу, прижал ногою доску — чтобы не дрожала, чтобы не выдавала. Сколько ещё можно так — неизвестно.
– Ещё чуть-чуть. Ещё ночь.
Он подошёл к кровати, долго смотрел на спящих мальчишек — на Борины щёки, на Женины стиснутые кулаки. Хотелось запомнить их такими — настоящими, пока ещё есть на это право.
– Ради них, – сказал он шёпотом, чтобы не разбудить никого, даже самого себя. – Только ради них.
За стеной скрипнуло перо — Степан что-то строчил в свой бесконечный блокнот. Шорох бумаги звучал угрожающе, как отрывки чужого доноса, где каждое слово — как новая петля.
Артём сел у печи, смотрел, как шевелится огонь, как пляшут тени по обшарпанным стенам. В каждой тени чудилось что-то живое, настороженное, будто весь этот дом стал одним большим глазом, смотрящим за ним.
– Пусть, – прошептал он, упрямо. – Пусть наблюдают. Я живой. Пока живой.
Пламя качнулось, будто вдохнуло пыль, и на стене, под выцветшим лозунгом «Бдительность — наше оружие», растянулась тень Артёма. Слишком длинная, чужая, будто это не человек, а фигура из старого фильма, где всё уже случилось, только герои ещё не догадались. В вытянутой руке — не телефон, а нечто другое: пистолет, кусок железа или обломок чьей-то судьбы. Он держал его неловко, почти угрожающе, навстречу темноте — может, на кого-то невидимого, а может, на самого себя, или на город, который так и не научился смотреть в глаза, только в спину.
Тень дрожала, ползла по стене, залезала под лозунг, словно пыталась выцарапать из него что-то важное, пока огонь не качнётся снова и не спутает всё окончательно.
Глава 32: Поиск нового тайника
Двор спал — белый, безмолвный, только снег медленно рушился вниз, как тонкие пластинки пепла, прилипая к воротам и застревая в ветках. В глубине, за облезшей кирпичной стеной, шевелился приглушённый трамвайный живот — низко, с вибрацией, будто эхо прорастало сквозь почву и кости. Артём замер у двери, одной рукой держась за железный крюк, пальцы едва заметно дрожали, хотя сам себе он в этом не признавался. Стоял, слушал. Квартира в ответ — тишина, спрессованная, как снег во дворе; мальчишки, кажется, спят, даже не шелохнутся, только лампа на керосиновой ножке отбрасывает на обои жирную, колеблющуюся тень, почти как живая.
Он выдохнул коротко, почти со свистом — и тихо, чтобы не встревожить ни стены, ни свои собственные нервы, сказал:
– Ну всё, пойдём, старик. Хватит прятаться под кроватью.
Резким движением сунул в грудной карман сложенный платок, завернув в него телефон — холодный пластик хрустнул в руке. Потом по привычке потянулся за пальто, натянул его не до конца, торопливо напялил шапку, защёлкнул пуговицу, будто этим защищался.
Дверь откликнулась острым скрипом — знакомым, как зубная боль. Артём сжал челюсть, почувствовал, как где-то глубоко внутри что-то тоже скрипит и ломается.
Первый шаг во двор — и сразу же удар в лицо: мороз рубанул по щекам, нос зазудел, как будто по нему прошлись наждаком. Воздух был такой острый, что им можно было резать кожу, — кусал за горло, давил в грудь. Снег лежал нетронутый, чистый, местами до колена, блестел слюдой под окнами; следы редкие, хрупкие, будто их кто-то только что выдохнул. Две цепочки — одна мелкая, собачья, уводила к воротам, другая — человеческая, свежая, почти ещё дышащая, тянулась к сараю.
– Чёрт... – выдохнул он одними губами, чувствуя, как внутри холод растёт. – Кто здесь был?
Огляделся — дома прижались друг к другу, будто мёрзли, окна в чёрном стекле, пустые, ни малейшей жизни. Только кухня жила своим светом — одинокое пятно жёлтого, пульсирующего тепла. Там, на занавеске, прыгнула тень — неясная, беспокойная.
– Господи... – проскользнуло между зубов.
Голос донёсся будто изнутри, глухой, тягучий, словно кто-то говорил ему в ухо, не отрывая взгляда от спины.
– Кто ночью шляется?
Степан.
Рефлекс — пригнуться, сбиться с линии света, нырнуть за дровяной сарай, чувствуя, как сердце разгоняет в груди мокрый гул. Свет из окна тянулся полосой, по снегу ползала шевелящаяся, нервная тень.
Снег хрустнул под подошвой, будто сердце сжалось. Артём пригнулся, взгляд скользнул к тёмному окну, где пульсировало мутное пятно света, и губы почти не слышно шевельнулись:
– Это он, – прошептал Артём, ощутив на затылке пристальный взгляд. – Он всё время следит.
Из кухни, сквозь грязное стекло, пробрался вонзающийся в уши голос, чуть с хрипотцой:
– Кто там?
Артём замолчал, не дёрнулся, только плечи чуть сильнее вжались в воротник. «Не отвечай. Не дыши. Растворись. Сейчас уйдёт…»
Вдруг снег с крыши сарая, тяжёлый, ледяной, сорвался россыпью и залез прямо за шиворот, щедро насытив спину ледяными крупинками. Артём тихо выругался, зубы лязгнули о зубы. Застыл, прислушался к скрипу в снегу — но вокруг было так тихо, будто двор провалился в ватное забытьё.
– Тише, тише... – зашептал он себе под нос, будто пытался уговаривать собственную тень. – Быстрей, пока не вышел.
Пальцы соскальзывали с промёрзших дров, ногти царапали шершавую кору. Артём нагнулся ниже, ощутил боль в коленях, пошарил рукой между досками — нашёл тонкую щель, едва заметную среди замёрзшей трухи. Рука с трудом пролезла, запястье защемило, но щель оказалась подходящей.
– Вот сюда.
Осторожно развязал платок, всё ещё прикрываясь от тусклого окна. Телефон — чёрный, мёртвый, ни единого огонька, будто уже выбыл из мира живых. Внутри всё сжалось, дыхание стало прерывистым.
– Давай, лежи здесь. Только не подведи.
Он вложил телефон в щель, заслонил его куском доски, навалился плечом, чтобы наверняка. Потом, не теряя ни секунды, ногой сбросил сверху пригоршню рыхлого снега, размазал его, чтобы не осталось ни следа — только белая, гладкая поверхность, ничем не отличающаяся от остального двора.
– Так… стоп… – едва слышно вырвалось у него, воздух выскочил изо рта горячим облачком. – Это не мои.
Артём опустился на корточки, провёл ладонью по снежному отпечатку. Рука вздрогнула: след был острым, плотным, едва припорошённым свежим снегом. Такой не пролежал бы здесь час — кто-то приходил совсем недавно, когда уже темнело.
– Кто-то ещё, – шепнул он, и губы задела стылость воздуха.
Сзади что-то хрустнуло, будто во дворе лопнул сухой сучок или под тяжестью снега треснула доска. Артём резко обернулся, пальцы впились в край куртки. Никого. Только на столбе фонарь, еле живой, качнулся от ветра, и свет его ползущей змей прошёл по стене, зацепил снежную кучу возле сарая — и погас, будто всё это привиделось.
Он ещё стоял, застыв в этом дворовом полумраке, пока дыхание не сделалось плотным, тугим паром — гулко вырывалось из груди, сливаясь с морозом. Потом коротко втянул воздух, откинул плечи и пошёл к дому, уже не оглядываясь, хотя спина ныла от ожидания взгляда.
