Часть 9. Охота за артефактом. Глава 30:Слухи и записка в больнице
Коридор вытягивался, как чужой кишечник — узкий, мутный, пахнущий дешевым хлоркой, разбавленной сыростью, и ещё чем-то больнично-металлическим. Каждый шаг отдавался глухо, будто здесь всё было под ватой. Артём шёл медленно, воротник халата натёр шею, за спиной всё время чувствовалось, что кто-то смотрит. Смартфон жёг грудь — не просто вещь, а немой доносчик под рубашкой. Казалось, ещё чуть — и зашипит, заговорит сам.
– Товарищ Серов, – позвал кто-то едва слышно, почти у самого уха.
Артём обернулся — напрягся так, что пальцы побелели на папке. Антон Воронцов стоял у двери процедурной, в руках зажат толстый регистр. Лицо вытянутое, взгляд ёжится, губы стянуты в белую линию.
– Что? – Артём остановился, стараясь держаться ровно.
– Надо поговорить, – Антон шагнул ближе, сбивчиво шепча: – Слухи пошли, плохие.
– Какие ещё слухи? – у Артёма в животе что-то опустилось, хрустнуло.
– Санитар… этот, Витька, говорит, видел у тебя что-то странное. Коробка какая-то… светилась, как фонарь, в руках у тебя.
– Чушь, – бросил Артём, пытаясь улыбнуться, но вышло криво.
– Он это на партсобрании вынес, – Антон склонился ближе, будто боялся даже стены. – Прямо так и сказал: «врач Серов пользуется неизвестным прибором, похожим на заграничный».
– Господи… – Артём сжал зубы. – Да это фонарик обычный.
– Я тебе верю, – тихо сказал Антон, и глаза у него были тёмные, тёплые. – Но им — нет.
– Кто «они»?
– Комиссия. Сегодня приходил какой-то Казанков, – Антон чуть скривился. – Говорят, из управления. Ходит по отделениям, про благонадёжность интересуется.
Артём почувствовал, как будто вены под кожей наполнились льдом. Всё тело стало чужим — даже ноги перестали слушаться, сердце застучало где-то в горле, а в голове застыл один вопрос: «Кто следующий?»
– Ты шутишь.
– Хотел бы, – Антон посмотрел в конец коридора, где лампа моргала, будто ждала чьего-то сигнала. – Лидка с Витькой всё время крутятся вместе. Я слышал, как она сказала ему: «Пускай покажет свой сияющий коробок». Слово в слово, как дети — только тут не до игр.
– Сияющий… – Артём застыл, будто услышал диагноз. – Они это так и назвали?
– Да, – кивнул Антон. – Словно сказку рассказывают, только для взрослых — чтобы страшнее.
– Где она сейчас?
– В перевязочной. Только не суйся туда, понял? Не надо. Только хуже сделаешь.
– Я и не собирался.
Антон уже начал отворачиваться, но задержался на полуслове, будто что-то хотел сказать, потом просто выдохнул:
– Если он к тебе подойдёт — будь спокоен. Не отрицай, но и не показывай. Просто… делай вид, что не понял, о чём речь.
– Антон, ты же знаешь, что я не…
– Я всё знаю, – перебил он тихо. – Только от этого легче не станет.
Из глубины коридора раздались шаги — быстрые, слипшиеся. Мимо прошёл санитар Витька, не глядя, но губы его дёрнулись, как будто прятал улыбку или шептал что-то под нос. Артём сжал кулаки в карманах, пока не заныло в суставах.
Когда Антон ушёл, Артём на автомате сунул руку в карман халата. Почувствовал под пальцами что-то мягкое, сложенное — бумажка, как клочок старого бинта.
Развернул: неровные, жирные буквы, карандаш почти протёр бумагу насквозь.
«Покажи сияющий коробок, или пожалеешь».
«Пожалеешь…», — слово звякнуло, будто кто-то пальцем провёл по бокалу в пустой комнате.
Он смял записку, засунул обратно, глубже — так, чтобы не нащупать случайно. «Кто-то из своих. Или этот Степан, или Витька-санитар. Или оба заодно». Мерзкое чувство, что воздух вокруг стал липким.
Лампа над головой дрогнула, моргнула. И в тот же миг — короткая вспышка в кармане: смартфон, будто услыхав своё имя, на секунду зажёг экран, высветив серое пятно под тканью.
– Видел? – раздалось сбоку, голос будто задел за плечо, оторвал от собственных мыслей.
Лидия стояла у облупленной стены, держа поднос с ампулами, пальцы тонкие, ногти обкусанные. Свет лампы прыгал на стекле пузырьков, выхватывая блики, будто в коридоре вдруг зажгли маленькое химическое солнце. Рядом, почти сливаясь с желтизной стены, переминался санитар Витька — круглое лицо, совсем без выражения, будто из глины вылеплено и забыто доделать рот. Только глаза — узкие, тёмные, ни о чём не говорят.
– Что видел? – голос Артёма прозвучал тихо, но в нём была сталь.
– У вас что-то засветилось, – не моргая, ответила Лидия, взгляд у неё острый, прожигающий. – В кармане у вас.
Артём чуть наклонился, почти инстинктивно прикрыв бок. – Фонарик. Медицинский.
Витька хмыкнул, опуская поднос на соседний стол. – Не похож на фонарик, – проворчал он, упрямо щурясь. – У нас таких не выдают.
– А ты знаешь, что выдают врачам? – резко бросил Артём, и голос соскользнул в раздражение, не к месту резкое.
Витька склонил голову, губы чуть дрогнули. – А чего нервничаете, товарищ Серов? – с нажимом произнёс санитар, ухмыляясь из-под маски лица. – Мы ж просто спросили.
– Работай, Витька, – отрезал он, не раздумывая, прошёл мимо, почти плечом задевая стену, чтобы отгородиться.
Дверь в кабинет врачей была приоткрыта, на краю чуть темнел мутный отпечаток ладони. За столом — Казанков: худой, собранный, словно весь сжат в резинку, чтобы не расплескаться. Серый костюм сидел на нём, как чехол на теле, отутюжен до паранойи. На лацкане алела булавка с красной звездой — тусклая, но всё ещё требующая внимания.
– Товарищ Серов, – произнёс Казанков почти с удовольствием, будто отмечая в списке галочку. – Как удачно. Я вас как раз искал.
Голос у него был ровный, спокойный, без единого излома, но от этого становилось только неуютнее. Артём замер в дверях, плечи расправил на автомате.
– Что-то случилось? – тихо спросил он, вглядываясь в тонкие губы Казанкова.
– Ничего особенного, – с лёгким скрипом поднялся тот, костюм будто вытянулся вместе с ним. – Просто беседа.
– Какая ещё беседа? – холодок пробежал по позвоночнику.
– По линии благонадёжности. Не волнуйтесь. Обычная проверка.
Казанков вновь сел за стол, ловко открыл блокнот, достал карандаш, склонил голову, будто собирался делать зарисовку с натуры.
– Тут, понимаете, сигнал поступил. Что вы пользуетесь каким-то устройством, не зарегистрированным в инвентаре. Светящимся, – взгляд скользнул по Артёму, будто задел за подкладку.
– Это недоразумение, – сказал Артём, не встречаясь глазами. – Я уже объяснял. Это фонарик. Для осмотров.
– Интересно, – тихо проговорил Казанков, чуть наклонив голову на бок, и уши у него будто вытянулись, ловя каждый нюанс. – Фонарик, говорите. А почему тогда санитар утверждает, что прибор квадратный и без лампочки?
– Он ошибся.
– У всех бывают ошибки, – мягко согласился Казанков, улыбка у него была из тех, что оставляют после себя холод. – Но всё-таки покажите. Чтобы не было сплетен.
– У меня нет с собой, – твёрдо отрезал Артём, нащупывая внутри спасительную стену.
– В кармане, кажется, что-то есть.
– Инструменты.
– Можно взглянуть?
– Нечего смотреть.
– А я настаиваю.
Голос Казанкова всё ещё звучал ласково, даже с уважением, но под этой тонкой оболочкой ощущался металл — не гнуться, не ломаться, только давить. У Артёма под рубашкой скатился вниз ледяной ручей пота.
– Я не обязан показывать личные вещи без приказа, – голос Артёма звучал сдержанно, будто он читал инструкцию, но внутри всё уже начинало дрожать, как неуверенная рука.
Казанков, напротив, даже не моргнул — только в уголках глаз будто нервно дёрнулась маленькая мышца. Он сделал полшага вперёд, из-под лацкана выпала складка костюма, булавка с красной звездой блеснула коротко.
– А я, – Казанков говорил теперь почти шёпотом, но в этой тишине голос резал, – приказом и являюсь.
Он выпрямился, не повышая тона. Взгляд по-прежнему оставался ровным, даже вежливым, но под ним что-то напряжённо жило.
